Прокаженная. Брак из жалости (СИ) - Абрамова Маргарита

Я втянула мужчину во все это.

Он явно не рад видеть меня своей женой, пусть и фиктивной, иначе бы не напился в стельку под конец вечера, словно пытаясь смыть с себя само воспоминание об этом дне. А я могла лишь смотреть…

А эти взгляды… сочувственные и жалеющие, которые бросали на меня гости. Они будто говорили вслух: «Бедняжка, понимает, что трезвый он и взглянуть-то на такую калеку не захочет».

Фредерик, не сказав ни слова, ушел к себе, даже не предложив помочь мне добраться до моей комнаты. Это за него сделал Барт.

— Что-то еще нужно, миссис Демси? — спросил он участливо, завозя меня в полутемную комнату.

— Нет, Барт, благодарю вас, — проговорила устало.

— Может позвать кого-то помочь вам с платьем?

— Нет, не нужно. Я сама справлюсь.

Я не хотела, чтобы кто-то еще видел меня сегодня. Ничьих прикосновений, ничьих сочувственных вздохов. Управляющий, поняв, кивнул и бесшумно удалился, оставив меня в полной тишине.

А я так и осталась сидеть в своем инвалидном кресле, смотря в черную бездну окна, пока спина не онемела и не заныла от неподвижности. Вот именно поэтому я и не хотела этот вечер.

Я знала, чем он обернется. Очередное жестокое напоминание о том, что я слаба, беспомощна и, по сути, никому не нужна.

Перебравшись в постель, избавившись от платья, просто швырнула его на пол. Жемчуг и шелк, конечно, не заслужили такого обращения, но мне было так горько. Я свернулась калачиком в этой ужасной кружевной сорочке на холодной простыне. Но сил снова забираться в кресло и брать обычную хлопковую не было.

Я никак не могла согреться, дрожь била все тело, я сильнее куталась в одеяло.

А потом раздался шум. Я испугалась, не понимая, что происходит. Дверь с силой распахнулась, и в комнату, почти падая, ввалился Фредерик. Он, не говоря ни слова, тяжело рухнул на кровать, отчего пружины жалобно заскрипели, а его тело заняло больше половины пространства.

Сначала подумала, что он хочет со мной поговорить, вот и пришел. Но он был не в состоянии и просто лежал, его дыхание было глубоким и хриплым. Что мне делать? Позвать Барта? Выгнать его? Но как? И это было бы так унизительно — кричать, что мой собственный муж, в первую же ночь, пьяным ворвался в мою спальню.

Я легла обратно, укладываясь на самый край кровати, стараясь занять как можно меньше места, превратиться в невидимку.

Вдруг мужская ладонь притянула меня к себе, что я успела только пискнуть, оказавшись прижавшей к нему.

Меня охватил страх и еще что-то незнакомое…

Я никогда в жизни так близко не находилась к мужчине. Его тепло прожигало тонкую ткань сорочки. Сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Я замерла, боясь пошевелиться. Дышала и то через раз.

Ничего не происходило, никаких поползновений с его стороны. Только его ровное, пьяное дыхание в мои волосы. А потом… его рука снова сдвинулась. Он стал гладить мою спину через кружево — медленные, тяжелые, почти неосознанные движения. От каждого прикосновения по коже бежали мурашки, пробуждая что-то запретное внутри. Его пальцы поднялись выше, к плечу, задевая бретельку сорочки, спускаясь ниже и сжимая полушарие груди.

Теперь я уже вся горела. Но не противилась и не отталкивала мужчину. Кусала губы и рассматривала его лицо, как никогда близко. Ресницы, тень от бритья на щеках, расслабленные, упрямые губы. Я помнила их вкус. Захотелось вновь к ним прижаться, но я не позволила себе… Я просто струсила, побоялась большего…

Это слишком.

Это все слишком: в первую очередь то, что он просто спит в моей кровати, и так по-собственнически гладит меня.

Его рубашка была расстегнута наполовину, и я, повинуясь порыву, коснулась его обнаженной кожи у ключицы. Легко, почти невесомо. Пальцы горели, будто прикоснулись к раскаленному металлу.

Что я делаю? Но сегодня мне это было очень необходимо. Я так отчаянно, так по-глупому хотела почувствовать себя хоть на миг нужной. Желанной. Трезвый, вменяемый Фредерик Демси никогда бы не посмотрит в мою сторону. Никто не посмотрит. Мало того что мои ноги не двигаются, так еще и спина в шрамах.

Не знаю, как посмотрю мужчине в глаза утром, но я уткнулась лицом в его шею, засыпая в его согревающих объятиях, ни о чем не думая кроме его гулкого стука сердца и крепких руках на моей пояснице.

Я не засыпала с мужчиной до этого дня… и не просыпалась. С Генри мы только целовались, хотя он говорил, что ему становится невыносимо трудно держать себя в руках. Но я настояла, что близость только после свадьбы. Которая так не состоялась…

Но однажды, еще в доме отца, я случайно подслушала разговор двух молодых горничных в коридоре.

«А утром-то у него, — одна из них, смеясь, говорила другой, — «Утренняя стража» уже на посту стоит, копьем простыню подпирает!»

Они оба хохотали, пряча смех в кулачки, а я лишь смутилась, не до конца понимая суть их шуток, но запомнила это странное, вызывающее словечко.

Я проснулась по-прежнему прижатая к крепкому, горячему мужскому телу. Одеяло на нас отсутствовало, видимо, мы его скинули, потому что в комнате было слишком жарко. Как и брюк на мужчине… Не помню, чтобы он их снимал, но я так крепко заснула в его объятиях, что и не заметила как Фредерик от них избавился.

И сейчас мой растерянный взгляд, скользя вниз, остановился на его темных трусах. Ткань безжалостно топорщилась, обрисовывая бугор, похоже, ту самую «утреннюю стражу», о которой с таким хохотом говорили горничные.

Щеки загорелись пуще прежнего, утром стыд обретает новую форму. Уже не скрыться под покровом ночи, пряча в тени лицо. Рассвет же открывает нам наши пороки.

Мужчина зашевелился. Я в ужасе зажмурилась, притворяясь спящей. Лишь бы он не поймал меня на этом нескромном, постыдном разглядывании. Я пыталась успокоить бешеный стук сердца и прогнать кровь от лица, чтобы щеки вернули свой нормальный цвет. И, не находя другого выхода, вновь склонила голову к его груди, укрывая пылающее лицо в спасительной завесе своих распущенных волос.

Его пальцы коснулись плеча, возвращая сбежавшую лямочку сорочки на место. А затем мужчина откинул мне волосы за спину, доставая аккуратно свою руку из-под моей головы. Тихо выругался.

Он отодвинулся, оставляя меня в холодном одиночестве. Матрац промялся, сообщая о его уходе.

Но тут же на меня легло одеяло. Фредерик поспешил укрыть меня, спрятать от своих глаз, словно пытаясь ликвидировать свидетельство своей оплошности. Кружевная сорочка не пришлась ему по вкусу… А ведь про эту ткань говорят, что ни один мужчина не устоит. Значит, все же обманывают… Все же имеет значение кто одевает этот наряд… Мое тело, немощное и изуродованное, не может выглядеть желанным.

Я чуть приоткрыла веки, сквозь ресницы наблюдая за тем, как он сидит на краю постели, отвернувшись ко мне спиной, подпирая голову руками. Напряженная спина и плечи красноречивее всяких слов указывали на сожаление…

Сейчас он просто уйдет? И мы не заговорим об этом? Наверное, так будет действительно лучше…

Но тут дверь неожиданно распахнулась без стука. На пороге, с кувшином воды для умывания, застыла горничная Кора. Девушка, как обычно, пришла помочь мне собраться. Ее глаза округлились от изумления.

— Ой, — явно не ожидая увидеть здесь хозяина, — Простите… — она поспешила ретироваться, закрывая дверь с громким стуком.

А мне ничего не оставалось, как изобразить пробуждение, как потому как от такого шума было невозможно не проснуться.

Фредерик медленно обернулся в мою сторону, я же, чувствуя себя абсолютно беззащитной, вцепилась в одеяло, натягивая его до подбородка.

Он тяжело выдохнул, собираясь с духом на разговор.

— Простите меня, Александра… — начал он, — Я, видимо, перепутал спальни… — проговорил растерянно. Его голос звучал хрипло и помято.

Он отыскал брюки, поспешил принять приличный вид, а я так и сидела в этой дурацкой сорочке, наблюдая за тем, как мужчина застегивает на себе рубашку, пуговицу за пуговицей, будто возводя между нами барьеры.