Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

— Ну хоть это убийство мы с себя скинули, — скупо кивает Архаров. — Всех благодарю за усердие. Наум Матвеевич, а вы чем порадуете?

— Мои жмурики тихие, ничем особенным не примечательные, — отвечает патологоанатом. — Отчетик я вам расписал, да только тут и сказать нечего.

— Позвольте не согласиться, — вмешивается Началова, — поскольку мне удалось распознать одного из напавших. Вот, пожалуйста, — она кладет перед Архаровым папку и погружается в подробности: — Определитель не смог найти ни одного совпадения, но я подумала, что это ничего не значит. Еще десять лет назад портреты подозреваемых рисовали не по системе, а как бог на душу положит. Тогда я спустилась к Семëну Акимовичу, и мы с ним выбрали подходящие досье на петербургских преступников. Возраст, пол, ремесло… Вы знали, что щипачи не пойдут на мокруху, а вот халтурщики могут и уложить кого?

Ее старательное погружение на преступное дно Петербурга вызывает у сыщиков дружный хохот, и даже Архаров смеется.

— Да, голубушка, — утирая выступившие слезы, умиленно произносит Прохоров, — сии тайны нам известны.

Началова чуть розовеет щеками и стойко продолжает:

— А дальше я просто листала рукописные портреты, составленные со слов пострадавших и свидетелей.

— Боже, — едва слышно выдыхает Анна, которая мгновенно представляет, сколько разбойничьих рож пришлось рассмотреть Началовой.

— Сходство, надо сказать, весьма отдаленное, коли бы этот мерзавец не тыкал револьвером прямо в меня, то я могла бы и не соотнести эти лица. Но это точно он, я не сомневаюсь, — гордо объявляет та.

Архаров открывает папку и мрачнеет:

— Этого только не хватало… Григорий Сергеевич, наши орлы ухлопали Гаврилу-барина.

— Кого? — увлеченно переспрашивает Медников, пока Бардасов и Прохоров громко, не стесняясь дам, чертыхаются.

— Гаврила-барин, правая рука Ширмохи.

— Кого? — снова повторяет молодой сыщик.

— Ширмоха — это матерый зверь, — поясняет Бардасов.

— Я двадцать лет на него капканы ставлю, — добавляет Прохоров. — Да куда там! Ловок, шельма, окапывается не в грязи Вяземки, а в респектабельных особняках. А вот Гаврила-барин всю грязную работенку на себя брал, трупов за этим типчиком — что моих седин.

— Если Ширмоха пожертвовал своим ручным волчарой, значит, ему очень хорошо заплатили, — веско говорит Архаров.

— Кто-то не просто богатый, но и не чурающийся сомнительных связей, — соглашается Прохоров. — Меня радует только одно: что об этом голова теперь будет у канцелярии болеть. Наше дело — передать им данные по жмурикам, да и всë.

— Пожалуй, не соглашусь, — задумчиво отзывается Архаров. — Григорий Сергеевич, это ведь теперь дело чести — отправить Ширмоху на каторгу или к праотцам.

— Опять двадцать пять! — сердится старый сыщик. — До чего у вас, Александр Дмитриевич, неуемная натура!

Шеф преспокойно отмахивается от его слов и поворачивается к Пете:

— Пëтр Алексеевич, как продвигается ваше дело с гильотиной?..

В коридоре Анна отводит Прохорова в сторонку:

— Григорий Сергеевич, позвольте быть на допросе Курицына!

— Вот те на! — изумляется он. — Я ить думал, вас к слесарю понесет.

— Да с ним-то как раз всë понятно.

— А в танцоре нашем что за загадка?

— Мне кажется, если я еще раз подумаю, то обязательно пойму, отчего судьба его столь злосчастна, — признается она. — Мог ли он избежать этих беспощадных поворотов судьбы или предопределено ему было?

— Курицын ошибся, когда связался с институткой Чечевинской. Эти молодые барышни! — ворчит он. Анна следит за направлением прохоровского взгляда и видит спину уходящей Началовой.

— Жестокость не была свойственна Курицыну, — продолжает она, — а всë равно стала подпоркой в горькие времена. Неужели в каждом из нас можно пробудить подобное?

Прохоров устало трет подбородок:

— Хотите на допрос — извольте. Только ваши вопросы нужно не танцору задавать, а Аграфене. Это она перекраивала детские души по своему разумению, она их ломала об колено… Курицын что — пешка. Аграфена фигура иного масштаба.

— Души — это не по моей части, — угрюмо отвечает Анна. — Я только в шестеренках сильна.

— Вот и ступайте покамест к своим шестеренкам. Я позову вас, когда Курицына со Шпалерной привезут.

И Анна спускается в новый кабинет Началовой, где ей еще предстоит настроить собранный накануне ликограф. Она раскладывает на столе инструкции отца, читает их внимательно. Ксению Николаевну же, как назло, тянет поговорить.

— Анна Владимировна, даже не знаю, как быть, — вздыхает она, возясь с перфокартами для определителя. — Все вокруг просто невыносимые сплетники.

— Угрожайте им Архаровым, — делится Анна проверенной тактикой. — Это всегда помогает.

— Но в этом случае мне придется признать, что я осведомлена об их пересудах, а это некоторым образом унизительно!

— Ну, тогда просто не обращайте внимания.

— Ах, вы просто меня не понимаете, — огорчается Началова. — Вам ведь не приходилось испытывать сей шквал на себе.

— Полагаете, поднадзорная, получившая место в полиции благодаря протекции сверху, не вызвала слухов? — иронично замечает Анна.

— Но мне-то они приписывают связь с шефом!

О, господи. Эти болтуны просто ходят по кругу. Не подошла одна кандидатура на роль любовницы Архарова, так они воткнули на ее место другую.

— Надо думать, дежурному Сëме очень скучно днями напролет торчать посреди холла, — с улыбкой предполагает Анна. — К тому же у него тот самый возраст, когда повсюду мерещатся романтические настроения.

— Так-то, может, и так, но что делать с моей репутацией? Анна Владимировна, — Началова подсаживается ближе, касается ее рукава, — я вот думаю: а не попросить ли защиты у Александра Дмитриевича?

— Попросите, — одобряет Анна. — Это разумный ход: коли не хватает собственных сил, следует позаимствовать их у того, кто при власти.

— Только он гневается на меня нынче, — делится Началова робко. — Из-за того, что я не забрала у вас гроссбухи и не убрала их в сейф наверху. Накануне перестрелки Александр Дмитриевич отдал такое распоряжение, а я решила: ничего с ними не станется до утра, так работы много было…

Ей просто не хотелось лишний раз прикасаться к летописи душегубств, понимает Анна. Экая чувствительность.

— Как бы мне его задобрить, Анна Владимировна?

— О, я могу шефа только разозлить, — хмыкает она. — Тут вам придется проявлять собственную смекалку.

— Конечно, барышне не пристало обхаживать мужчину, — рассуждает Началова, — но на службе ведь иная иерархия…

А вот если бы Анне приспичило задобрить Архарова, как бы она поступила? Этот вопрос неожиданно ставит ее в тупик.

— Вы ведь хорошо справились с опознанием мертвеца Гаврилы-барина, — рассеянно напоминает она. — Авось и зачтется. Не переживали бы вы, Ксения Николаевна, по пустякам, этак у вас нервы совсем расшатаются.

— Да, пожалуй, начну брать пример с вас, — охотно подхватывает Началова. — Нам, Анна Владимировна, следует держаться вместе.

До Зины подруг у Анны не было, и обзаводиться ими она не планировала. Но и обижать юную девочку не хочется.

— Конечно, — ровно отзывается она, надеясь, что это ни к чему ее не обяжет.

В дверь стучат, и на пороге появляется приснопамятный дежурный Сëма:

— Анна Владимировна, вас в парадный кабинет Александра Дмитриевича просят. Явился некий важный господин при погонах.

— Какой еще важный господин?

— Представился начальником столичного жандармского управления.

Полковник Вельский? А она-то уж понадеялась, что Архаров избавил ее от докучливого внимания со стороны высокомерного служаки.

Делать нечего — и Анна отправляется куда сказано, гадая, что шеф затеял в этот раз.

Глава 17

Жандармский начальник столь же высокомерен, как и прежде, и его лицо кажется еще более усталым.