Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

Не спрашивать же у дежурного, на месте шеф или уже отбыл?

И для чего ей такие сложности? Стоит ли оно того?

Выведенная из себя всеми этими глупостями, она прощается с коллегами и выходит на улицу. А там совсем непроглядь, поземка и метель схлестываются в завихрениях ветра, и не разобрать, где земля, а где небо.

Анна тут же теряется в этом буйстве природы, пытается пробиться к тому месту, где обыкновенно стоят уличные извозчики, но даже не разбирает, в правильном ли направлении движется.

Это похоже на отчаяние: так стремиться куда-то, но даже не понимать, куда именно.

Пар-экипажей, конечно, нет — кому охота колесить по городу среди такого безумия. Анна закрывает уши руками, оглядывается по сторонам и тихо ругается сквозь зубы. Какой-то мужик в лохматой овчине появляется будто из-под земли, и она шарахается от него в сторону, вдруг испугавшись всего на свете: и неведомых мстителей, и просто лиходеев, ищущих добычу.

Но мужик проходит мимо, спеша по своим делам. А рядом с Анной останавливается древняя колымага, дверь которой распахивается и оттуда выглядывает филер Василий.

— Садитесь уж! — перекрикивая ветер, грубовато велит он.

Анна с облегчением хватается за его руку и оказывается в спасительной темноте, где так же холодно, но хотя бы нет снега.

— А если бы тот детина с топором был? — спрашивает она филера, отдуваясь. — Вы бы за меня заступились?

— Куда едем, Анна Владимировна?

— На Захарьевский… Так заступились бы? Вам ведь Александр Дмитриевич меня и спасать велел, а не только следить? — настаивает она.

Василий закатывает глаза, открывает скрипучее окошко и передает адрес, а потом с большим трудом захлопывает его снова — оно совсем разваливается.

— Ничего приличнее в такую дрянную погоду не сыскалось, — оправдывается он.

— У вас нет своего экипажа? А если меня похитят и увезут в неизвестную сторону?

— Если вас начнут похищать, я определенно вмешаюсь, — основательно объясняет филер. — Сложно следить за товаром, если не знаешь, где он находится.

— За товаром, — повторяет она глубокомысленно. — Разве у меня нет тайной клички, как и полагается в вашем деле?

Василий смотрит на нее в явном замешательстве. Очевидно, никогда прежде подопечные не задавали ему столь каверзных вопросов.

— Мышь, — неохотно и с явной мукой в голосе сообщает он.

Анна даже подпрыгивает на потертом сиденье.

— Это кто такое придумал? — возмущена она. — Ничего приятнее вам в голову не пришло?

— А вы себя видели после каторги? — защищается он, и сразу становится ясно, кто автор такого позорного прозвища.

— Немедленно переименуйте меня в что-то приличное!

— Вот шеф прикажет — переименуем. А вы нам, Анна Владимировна, не указ.

Не указ она им! Анна надувается так, что, поди, и правда становится похожа на мышь среди крупы.

Архаров дома, Архаров открывает ей дверь.

Это так правильно, что Анна долго целует его прямо в прихожей, забыв обо всех вопросах, сомнениях и заботах.

Где-то в этом мире есть место, где можно не думать или, по крайней мере, думать не слишком много, — и она дает себе послабление.

В трубах горестно завывает ветер, да такой силы, что окна дрожат. Черное сукно под руками, человеческое тепло, запах пирогов — вот она, Анна. Здесь.

Не любимая, но явно желанная. Не приглашенная, но жданная. Как будто свободная.

— Ты сменил кровать.

— Прежняя, кажется, была слишком узкой — ты плохо на ней спала.

— Не сказать, что мне надо много места. Это другое.

— Я знаю, Аня.

— Но ты всë равно сменил кровать.

— Я тебе даже инструменты купил, но не смею их предложить. Вдруг ты вообразишь, что я экономлю на механике.

Анна, смеясь, перекатывается на бок, чтобы ей было удобнее его видеть. Архаров лежит на спине, закинув руки под голову, ресницы бросают длинные тени на его лицо. Вечерняя щетина делает его старше.

— Я не из тех женщин, что откажутся от отвертки, — заверяет она.

— Давно хотел тебя спросить… — легкое беспокойство скользит в его голосе, — когда-то ты так рьяно бунтовала против механизмов… Но суть в том, что ты действительно обожаешь их.

— Наверное, с каждым случаются приступы саморазрушения. Ты ведь тоже пытался меня спасти когда-то, хоть это и ставило под удар твою карьеру.

— Ты из тех женщин, что сотрясают мужчин до основания, — небрежно замечает Архаров.

— И что это значит? — она резко садится, внимательно вглядываясь в него.

Он смотрит на метель за окном, не шевелится, дышит спокойно и ровно.

— Что, кажется, я снова готов рискнуть всем ради тебя.

Ей кажется, будто она получила оплеуху — незаслуженную, обидную. Архаров переступает невидимую, но такую необходимую ей межу, за которой начинается хаос.

Ведь она едва-едва обрела хоть какую-то почву под ногами!

— Послушай, — быстро говорит Анна, — послушай меня. Всë, что ты делал для меня, — это часть твоей сделки с моим отцом. Так было и так будет. Ничего лишнего между нами не запутается.

— Конечно, — с усталой иронией соглашается он. — Что же может запутаться.

Издевается.

Анна сердится, но пытается оставаться разумной.

— Ты сказал, что желаешь меня, — я здесь, в твоей постели. Этого ведь достаточно для нас обоих.

— Я бы сказал, что это даже больше, чем я мог когда-то рассчитывать.

— И никто ничем рисковать не станет. Мы будем очень осторожными, Саша, всë обойдется. Ты останешься при карьере, а я при своих механизмах.

— Да, — он перехватывает ее руку, подносит к губам, легко касается поцелуем, — большего пока и не выхватить… Но ты ведь знаешь, что не сводишь с меня глаз? Каждый раз, когда мы в одном помещении, меня будто прожигает насквозь.

— Это потому, что мое благополучие зависит от тебя.

— Или потому, что тебе нравится смотреть на меня?

Анна серьезно обдумывает эту гипотезу.

— Мне нравится смотреть на тебя, — медленно соглашается она. — Но еще мне необходимо знать, что у тебя на уме. От этого многое зависит.

— Ну хоть что-то, — вздыхает он и притягивает ее в свои объятия.

А она в таким смятении, что едва не выпрыгивает из-под одеяла. Но Анна решает отложить все переживания на потом, а пока указать на странное, но очевидное:

— Но ведь и тебе нравится смотреть на меня.

— Очень, — шепчет Архаров, а его руки уже на ее бедрах.

Она закрывает глаза и больше до утра ни о чем не тревожится.

Воскресенье тихое, безмятежное, будто город устал буянить.

Анна идет к отцу пешком — ей хочется прогуляться, узкие тропки меж наметенных сугробов петляют, и она петляет по ним тоже.

Тело легкое, звенящее, поющее. Кажется, взмахни она руками пошире — и непременно взлетит.

Анна ловит свое отражение в витринах — яркий, расписанный цветами платок, который она позаимствовала у Надежды, темное пальто, выбившиеся пряди волос — и кажется себе прехорошенькой. Да, у нее больше нет прежних очаровательных щечек и ямочек, скулы острые, кожа бледная — но взгляд совершенно иной. Это взгляд женщины, которая точно знает: ею любуются.

Архаров, возможно, сумасшедший. Но тогда это сумасшествие заразительно.

Отец ждет ее в библиотеке, и на просторном столе — все самые новейшие журналы по механике и электричеству. Анна тихо улыбается самой себе: вот еще одно место, где ее явно ждали. Теплое солнце, поселившееся в ее груди, греет сильнее.

Она поздравляет его с успешной аудиенцией у государя, но отец сдержан. В нем нет искренной восторженности господина Архарова-старшего.

— Было бы нелепо, если бы он отказался, — надменно заявляет он. — Это же во имя интересов государства!..

Анна тихонько вздыхает и переводит тему, пока не получила лекцию об аристовском вкладе в военное производство:

— А у меня для тебя тоже кое-что есть, — сообщает она, доставая болтик, полученный от Корейкина. — Скажешь, с какого он завода?