Казачонок 1862. Том 10 (СИ) - Насоновский Сергей

— И вы себя берегите, Андрей Павлович.

Я забрался в седло медленнее обычного, и мы тронулись со двора.

Тракт был сухой, по обочинам зеленела трава, пахло разнотравьем.

Гнать мы не собирались. Ехали в основном шагом, изредка переходя на тихую рысь.

— Вот так и поедем до Волынской, Гриша? — спросил Данила. — Нас и телеги обгонять будут.

— Можешь ехать вперед, — предложил я. — Дома скажешь, что меня больного променял на скорость да удаль молодецкую.

— Ну что ты сразу? Я же просто спросил.

— А я просто ответил, — улыбнулся я.

К полудню впереди показался большой обоз. Сначала решил, что это обычные переселенцы: подводы под парусиновыми верхами, сзади на веревках тянулась скотина, много женщин и детей. Только чем ближе мы подъезжали, тем меньше путники походили на крестьян.

По одежде они больше смахивали на казаков-черноморцев. Многие в широких шароварах и суконных кафтанах непривычного покроя. Виднелись и шашки, причем явно не для красоты.

— Черноморцы, что ли? — негромко спросил Семен.

— На служилых не похожи, — ответил Васятка.

— И на мужиков не особо, — добавил Ленька.

Я придержал коня и несколько минут наблюдал за длинным обозом.

Мы начали обходить колонну слева. Люди косились на нас с любопытством. На одной подводе я заметил завернутые в рушники иконы и другую церковную утварь. На другой везли колокол и седого священника.

А потом увидел боевые казачьи знамена. Два длинных древка лежали поверх поклажи на отдельной подводе. Полотнища убрали в чехлы, но один съехал, открыв край с золотой бахромой. Крестьяне боевых знамен с собой уж точно не возят.

Я повернул коня к старшему в голове обоза. Крепкий казак лет пятидесяти, в темно-синем кафтане и папахе, заметил мой маневр и придержал своего гнедого.

— Здорово дневали, казаки! — окликнул я.

Он оглядел нас, задержав взгляд на оружии и наших молодых лицах.

— Слава Богу. И ты здоров будь, вьюнош.

Говорил он с заметным малоросским выговором, но без нарочитого растягивания слов.

— Я Григорий Прохоров. Возвращаемся домой, в Волынскую. Простите за любопытство, — сказал я. — Не пойму, откуда вы путь держите.

— Так из Азовского войска. Меня Авдей Матвеевич Зощенко звать.

— Азовцы, стало быть?

— Они самые. Из Никольской станицы вот идем в Закубанье, на новое место.

Я кивнул на подводы с церковным добром.

— Неужто всей станицей тронулись?

— Не всей еще. Мы только первая партия, за нами другие пойдут. Вот нам святыни и войсковое добро доверили.

— Слыхал я про одного азовца, — осторожно произнес я. — Остапом Вороном его звали. Не из вашей станицы будет?

Зощенко прищурился, несколько секунд изучая меня.

— Не наш, он из другой. Но кто ж про Ворона не слыхал. Да вот сгинул куда-то. Еще прошлым летом Остапа отправляли места на Кавказе смотреть, под будущие станицы, а потом и след его простыл.

Я не стал рассказывать, что знал Ворона лично, а о подробностях знакомства тем паче.

— А что у вас сейчас происходит? — спросил я. — Про переселение слышал краем уха. Куда вас теперь отправляют?

Азовец покосился на медленно тянущиеся сзади подводы.

— Так понятно уже: в Закубанье идем, — ответил казак. — Военное министерство велело с нынешнего года начинать переселение. К рекам Аушецу, Илю да Хаблю. Там Покровская и Никольская станицы уже стоят, запорожцами по большей части заселены. Нам сказывали, что и для нас места хватит, землю тоже обещали. Ну и службу продолжим.

— И всю вашу партию вместе поселят?

— Нам как раз обещали вместе. — Казак невесело хмыкнул. — Потому и святыни с собой везем, и знамена, сам видишь. Батюшка опять же с нами.

Радости в его голосе я не услышал. Он оглянулся на обоз и тяжело вздохнул.

— Обещали-то так, — повторил он. — Только нынче обещание начальственное до дела не всегда доходит.

— Уже обманывали? — спросил я.

Казак потер ладонью седую бороду.

— Слыхал я, как наших недавно встречали. Они тоже думали, что поселятся рядом, всей станицей. А вышло все иначе.

Дошло ли письмо Остапа до государя, я так и не узнал. Генерал у царского шатра его забрал, а что было дальше, неведомо. Да и могло ли оно повлиять?

Зато Рубанский мог потянуть за нужные нитки. Он прямо грозился Ворону наделать гадостей азовцам, если тот не принесет звериные шашки. А когда Остап в последний миг сорвал сделку, граф наверняка постарался отомстить.

История Азовского войска все равно шла по знакомой мне колее. В прошлой жизни я читал, чем закончится это переселение. Здесь все повторялось, только сроки чуть сдвинулись.

— Расскажи, будь добр, — попросил я. — Что с земляками там вашими вышло?

Зощенко придержал гнедого, пропуская вперед пару груженых подвод.

— Стали они лагерем возле Анапы, — начал азовец. — Думали, оттуда их всей гурьбой на одно место поведут. Но граф Евдокимов распорядился расселить азовцев по разным станицам, вперемешку с казаками и переселенцами из других краев.

— Ваши не согласились?

— Ну а как еще, хлопец? Обещали одно, а вышло вона как. Казаки дома свои бросили, могилы предков, церкви, сады. Только и держало их, что вместе пойдут и заново обживаться станут.

Казак сплюнул на пыльную дорогу.

— Старики сперва по-хорошему просили. Бумаги показывали, прежние обещания вспоминали. Им ответили: приказ уже дан, спорить не о чем. Тогда наши подводы кругом поставили, коней расседлали и сказали, что с места не тронутся, пока не дозволят поселиться вместе.

— Смело.

— Смело-то смело, да против власти шибко опасно. День простояли, другой. Начальство сперва уговаривало, потом пригрозило. А наши уперлись. До того дошло, что регулярные войска вызвали. Солдаты пришли, построились возле лагеря. Офицеры снова велели разойтись.

— Стрелять-то хоть не додумались?

Авдей покачал головой.

— Нет. Против русских солдат оружие поднять не захотели. Женщины сами вперед вышли, детей вывели и встали перед казаками.

В прошлой жизни это назвали бы живым щитом. Хорошо, что Остапа рядом не оказалось. Этот бешеный Ворон мог чего-нибудь выкинуть, по-другому с ним не бывало, и полегло бы народу с обеих сторон немало.

— И что войска?

— А что им было делать? — Азовец развел рукой. — По бабам да малым детям палить никто не решился. Солдаты стояли, наши с места не двигались. К вечеру опять заговорили: выбрали стариков, позвали офицеров, стали рядить. Без крови обошлось, слава Богу. Расселили по четырем станицам: Абинской, Хабльской, Грузинской да Ильинской. Так начальственную волю и исполнили. После того сопротивление сошло на нет.

— Выходит, тем дело и закончилось?

— Кабы так, — усмехнулся казак. — То лишь с одной частью войска случилось. Переселение ведь не в один день идет. — Он поправил папаху и продолжил:

— Когда дошло до Петровской, Стародубовской и особливо Новоспасовской, народ заволновался крепко. Подали прошение наказному атаману Решетилову: спрашивали дозволения им милости у Государя Императора просить, чтобы остаться на прежнем месте. Решетилов отказал и запретил впредь с такими ходатайствами куда-либо соваться. Сказал, государева воля объявлена, обсуждать ее не дозволено. Тогда Петровская с Новоспасовской тайком выбрали депутатов и отправили в Петербург. Наказали добиться одного: чтобы станицы от переселения на Кавказ освободили.

— Добрались хоть? — поинтересовался я.

— Добрались и прошение отдали. Только дальше вышло через одно место. Из Петербурга бумагу через Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора спустили обратно тому же Решетилову, на которого люди жаловались. А следом прислали штаб-офицера разбираться, отчего в станицах брожение случилось.

— Плохо кончилось? — спросил я.

— А как еще, — кивнул азовец. — Вызывали стариков, спрашивали, кто собирал деньги на дорогу, выбирал депутатов, составлял письмо. Потом военно-судную комиссию учредили. Четверых казаков Новоспасовской, тех самых депутатов, признали виновными и сослали в Сибирь на поселение. Но остальные ходатайствовать не перестали. До сих пор просят, чтобы депутатов из ссылки воротили.