Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса

— Это между нами, — отрок нахмурился, и в том увидел Ньял облик Влады: та тоже красиво изгибала брови, когда сердилась.

Правду сказать, Ньял старался не злить жену: редким случаем выговаривал ей, послушно оставался дома, когда она просила, и никогда не возвращался из похода с пустыми руками. В его торпе, какой стоял на высоком каменистом берегу, все завидовали жене Лабриса: бус, одежек, меха — бесчетно. А сам Ньял прослыл добрым мужем и заботливым отцом.

— Гуди виноват? — варяг присел и указал сыну место подле. — Чем?

— Я уже сказал, это наше дело, — Берси нахохлился и отвернулся от отца.

— Но тогда мне придется ругать тебя, даже, если Гуди виноват.

— Ругай, — вздохнул парень, почесал макушку, на какой красовалась долгая русая коса.

— Ты не хочешь выдавать брата? Это правильно. Но я должен знать, хотя бы для того, чтобы дать тебе совет.

Берси промолчал, встал и пошел прочь. Ньял же, глядя вслед, улыбнулся гордо: раз — что сын не ябедник, два — что крепок и красив. Варяг помнил, как четырнадцать зим тому принял на руки первенца и стал счастлив. Послед сам пестовал сына: выучил и мечному бою, и торгового дела не упустил. Уже два года брал с собой в походы, примечая, что Берси хваткий и не без выдумки.

Варяг прикрыл глаза, привалился головой к низкому бортецу кнорра и пропал в думках: ныне шел в Новоград не только по делам торговым, но и по иным, сердечным. Сколь зим тяготился, сколь лет печаль нянькал, но дожил до того дня, когда стало невмочь. Либо годы свое брали, оборотили мысли на главное, либо силы оставили: не сдюжил, не вынес тоски.

Ньял и не хотел, а вспомнил день свади Хельги и Раски, то, как напился до одури, как метался по кнорру, а к утру озлился и пошел на подворье Сечкиных просить за себя красавицу Владу. Отказу не встретил и увез с собой словенку, какая души в нем не чаяла. За то и расплатился сполна: жену лелеял, подарками осыпал, будто вину искупал. Знал, что должок за ним, что на ее любовь отвечал нелюбовью, с того добр был и ласков.

Варяг чаял, что не узнает Влада, что проживет с ним счастливо, и не прогадал; той своя любовь глаза застила, велела не видеть дурного, а только лишь хорошее. Ньял упрекнуть себя не мог ни в чем, знал, поди, что жена довольна, тем и утешался.

За Владу не тревожился, а вот о Раске тосковал, да так, что черно вокруг делалось. Сколь раз спрашивал небеса, почто наказывают, почто любви горькой отмеряют, и столь раз отвечал сам себе: «Не отдам. Моё». Знал, что туго, но отринуть не мог, не хотел.

Знал об Раске все: счастлива стала, детей мужу подарила, серебра стяжала и осталась в здравии. Видеть ее Ньял не хотел, а вот с Хельги встречался частенько. Друг отплатил ему сполна, вытащив из сечи, в какую угодил варяг со своими людьми близ Глухарей: наскочили тати речные. Тот случай Ньял почитал счастливым, зная, что мог лишиться живи, осиротить детей и оставить Владу вдовой.

Варяг в Новограде бывал всякий год: торговал с прибытком. Жену привозил повидаться с родными, но так и не сыскал в себе сил пойти к Раске и кинуть ей хоть слово, хоть полслова. С Хельги балагурил, с братьями Сечкиных сорокой трещал, а вот подворье Тихих обходил стороной, да по большому кругу.

Нынче шел увидеть ее, окаянную, заглянуть в ясные глаза. Не ведал, чем обернется, но хотел живь свою обрадовать хоть малым просверком. Устал варяг, видно, живь оборотилась к закату. Промеж того, чаял, что подалась Раска, состарилась и нет в ней ничего от той красавицы, какую помнил столь долго и столь безотрадно.

— Новоград, отец, — Берси вернулся, указал рукой на крепость, какая виделась неприступной.

Ньял и сам поднялся, встал рядом с сыном, оглядывая широчайший торг, стены града и ворота, через которые широкой рекой тянулись телеги, шли люди. В который раз подивился Рюрику, взявшему под свою руку и Новгород, и Белоозеро, и Изборск, послед — Ростов, Муром да Полоцк. Варяг уважал князя с Рарогом на доспехе, зная, как непросто далось тому великое дело. Русичей почитали ныне силой, на какую надо было оглядываться с опаской.

— Пришли, — Ньял опустил широкую ладонь на плечо Берси и сжал, будто хотел сил набраться. Сын не поморщился, обернулся на отца, согрел взором: глаза ясные, яркие — материны.

Кинули сходни еще до полудня; Ньял велел своим людям товар носить, оставил за старшого сына толстого Уве и повел Берси к родственникам.

Сечкины встретили их приветливо: во влазню свели, за стол усадили, накормили от пуза. Послед на подворье явился Хельги и обрадовался крепко:

— Ньял, сук тебе в дышло, — обнимал. — Как перезимовали? Видал, ныне вода невысока в Волхове. Дошел легко?

— Вижу, ты в здравии, — Ньял оглядел Новоградского сотника, порадовался и силе его, и тому, что не поддался времени, сберег и взор моложавый, и стать.

— Так и ты не сомлел, — Хельги стукнул друга по плечу. — К себе звать не стану, все одно, не пойдешь. Так на кнорр веди, помню, сулил медовухи стоялой.

Ньял помолчал, глядя в глаза Тихого, а послед высказал негромко:

— Почему не пойду? Позови еще раз.

— Эва как, — Хельги обжог взором. — Надумал, все ж. Давно ждал, друже. Терпения тебе не занимать.

С тех слов Ньял замер, разумев, что Тихий знает о многом, и о многом догадывается.

— Берси возьми с собой. Мой Бориска с прошлого лета о нем помнит. Задружились, то славно.

Варяг не нашелся с ответом, кивнул и поманил за собой сына. Так и пошли: Хельги с Ньялом впереди, позади — высокий Берси.

У ворот подворья варяг будто споткнулся и встал столбом: ни вперед двинутся, ни назад повернуть. То приметил Хельги, стукнул крепкой рукой по плечу, а послед обернулся на отрока:

— Заходи, я Бориса кликну, — потянул Берси за собой. — Бориска! Гостей встречай! Раска, выйди, обрадуешься!

Пока Ньял кулаки сжимал, пока вспоминал, как дышать, на крыльцо вышла она, ясноглазая. Лучше б варяг не смотрел, лучше б не вовсе не приходил…

Раску годы пощадили: тонкая, стройная, с гладким ликом и золотыми косами. Стояла прямо, спины не гнула. А увидала северянина, так замерла, брови изогнула горестно, а через миг уж бежала к нему:

— Ньялушка, хороший мой, — на грудь бросилась. — Пришел. Ждала тебя. Что ж так долго?

Ньял не думал, обнял и к себе прижал, накинул широкую ладонь на теплый ее затылок, приласкал шелковые косы. Стоял, не дыша, чуял, как счастьем укутало.

— Здравствуй, красивая Раска, — голоса своего не узнал. — Скучал, — запнулся, — по твоему кислому хлебу.

— Спеку, — шептала. — Сухарей сушу всякий раз. Думаю, придешь, угощу.

— Помнишь. Я рад, — чуял варяг, что отпустить надо чужую жену, да руки не слушались. — Не знал, что ждешь меня.

— Как не ждать, — подняла к нему личико. — Всегда жду. Помню. Две зимы тому Влада заходила, а ты не пришел.

Смолчал северянин, ответить не смог. Обнимал Раску крепко, да не думал ни о чем.

— Прилип? — Хельги подошел, как почуял: брови свел к переносью, глядел не так, что добро. — Раска, скажи на стол метать. Глеба зови и Яринку.

Пришлось отпустить ясноглазую, да спрятать руки за спину. На Хельги и глядеть не хотелось: издалека было видно, что недобр, зол.

— Ой, да мигом я! — Раска обернулась проворно и побежала за угол богатейшей хоромины.

— Пойдем, друже, — Тихий, видно, унялся. — Присядем покамест. Тем летом Раска лавку под окнами поставила, хорошо на ней сидится.

Пришлось идти, да то далось тяжко: ноги не слушались, руки — и того хуже. Но дошел как-то, присел рядом с Хельги, обрадовался, что Берси с Бориской говорили громко, вот то и отвлекло от дурных думок.

— Будущим годом отец на ладью обещал посадить, — высокий и статный Бориска ухватился за опояску. — Сам-один пойду. Тебя-то скоро отпустят?

— Скоро, — кивнул Берси. — Если не отпустят, я сам уйду.

— Добро. Вместе пойдем. Иль не обрадуешься?

— Обрадуюсь, — хмурый северянин подарил словенину скупую улыбку. — Ты не дурак.

— Да и ты не дурень, — Бориска хлопнул приятеля по плечу. — Смурной только, да оно к лучшему. Зубоскалов полно, а толку от них никакого.