Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

Да что не так с этими женщинами, неужели они и правда верят, что монастырь очистит их совесть? Сбежала с офицером — в монастырь! Сломала жизнь учителю — в монастырь! Если бы всë было так просто…

Анна отворачивается от Чечевинской, потому что не может и дальше смотреть в это зеркало. Ошибки и их последствия, всегда одна и та же история! И отчего молодых девиц так и тянет к кому-нибудь воспылать роковой страстью?

— Так что с Ильей Андреевичем? — меж тем волнуется монахиня.

О, если бы не Архаров, который тут изо всех сил изображает доброго сыщика, Анна бы ей всë подробно объяснила. Например, каким после каторги становится человек, «совершенно не способный причинить кому-либо вреда».

— Он в Петербурге и проходит по новому делу, — объясняет Архаров. — Да вы не волнуйтесь, сестра Антонина. Больше, чем пожизненное, ему уже получить.

Если только не одиночную камеру, в которой сошла с ума Ольга.

Насколько же Анна озлоблена, если ее совершенно не трогают тихие слезы монахини?

Стоит сестре Антонине, всë еще рыдающей, покинуть приемную, как на ее месте появляется грозная матушка Августа.

— До чего вы довели несчастное дитя, — огорченно укоряет она. — Саша, не мог бы ты в будущем держать свои расследования подальше от монастыря?

— Прости, тетушка, и благодарю тебя, — смиренно отзывается он, и никто в этой комнате не верит такому смирению.

Анна слишком близко подпустила к себе историю Чечевинской, слишком многое отозвалось в ней, чтобы мучить себя и дальше. Она порывисто поднимается, чтобы попрощаться и бежать отсюда прочь. Однако неумолимый Архаров не понимает, не видит ее состояния и говорит безо всякого предупреждения:

— Тетушка, Анна Владимировна хотела бы справиться о своей матери, Елене Аристовой…

— Я знаю, о ком, — сухо замечает матушка Августа, а Анна так и застывает, сама не зная, что хочет узнать. — Елена Львовна покинула нас. Уехала в тот же день, как получила записку от дочери.

— Как? — вырывается у Анны. — Куда?

— Этого я не могу знать. Аристова так и не приняла постриг, жила здесь послушницей. Одно могу сказать точно: на улице ее ждал мужчина.

— Мы найдем ее, Анна Владимировна, — тут же обещает Архаров, но она только вскидывает руку, защищаясь и умоляя его замолчать. Не то…

— Вы простите меня, — просит механически, — мне нужно на улицу.

Полный горячего сочувствия взгляд настоятельницы — это слишком непереносимо. Анна слепо покидает приемную, почти бежит по коридору, минует заснеженный двор и измученно переминается, пока привратница открывает калитку.

— О, господи, — говорит она, когда Архаров нагоняет ее на мосту. — Ваша тетушка сочтет, что я совершенно не воспитана. Вы извинитесь перед ней.

— Пустое, — отмахивается он и замолкает, когда Анна зачерпывает голой рукой пушистый снег с перил и протирает им лицо. Холод обжигает, мгновенно просачивается внутрь и превращает в лед то жалкое, истекающее отчаянием, что так и норовит вырваться криком наружу.

— Пожалуйста, давайте вернемся на службу, — просит Анна. — Мне срочно нужно взяться за какой-нибудь механизм.

Это похоже на медленное умопомешательство. Анна едет с Бардасовым в ограбленную антикварную лавку, обследует сейф, возвращается в мастерскую — а лед неумолимо тает, внутренние часы методично отбивают минуты до взрыва.

Она ведь так пыталась сохранять голову холодной, но теперь там что-то лопается и пульсирует, и уже ничего не видно за пеленой обреченной ярости.

С чего она вообще решила, что мать будет ждать ее в монастыре? Зачем ей там оставаться после той записки, которую Анна написала? Получив свое искупление, эта женщина, не колеблясь, ринулась в иную жизнь и даже не попыталась встретиться с дочерью.

Какое потрясающее послушание!

И всë же злости на мать — нету. Единственная, кто виновата во всех своих бедах, сама Анна. Больше не получается оправдывать себя хоть чем-то, и будущее, еще вчера казавшееся важным, рассыпается пеплом.

Не имеют значения ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Она думала, у нее есть хотя бы время, чтобы прийти в себя. Но ведь Анна сама отказала матери и в любви, и во встречах, и кто знает, может, у отца тоже закончилось терпение.

Видимо, такова ее природа — разрушать всë, до чего она может дотянуться. Так зачем пытаться строить хоть что-нибудь, если оно неминуемо закончится крахом?

Анна смеется удачной шутке Пети, пишет отчет, замечает, что движения становятся всë более медленными, скупыми. Как будто она превращается в куклу, ходит, разговаривает, работает, а сама только и ищет наказания — да ведь не в монастырь бежать.

И совсем не удивляется, когда поздним вечером просит отвести возницу в Захарьевский переулок.

Впрочем, Архаров не удивлен тоже. Молча открывает ей дверь, молча впускает внутрь, и она кожей чувствует его напряженность. Как будто он понятия не имеет, чего ждать и как себя вести. Как будто Анна держит в руках бомбу с часовым механизмом.

— Отчего вы именно мне поручили удерживать вас от падения? — спрашивает она с вызовом, едва перешагнув порог. — Отчего решили, что я буду добра к вам?

Он отступает назад и не предлагает ей пройти в гостиную. Так и стоит в прихожей, собранный, внимательный.

— Рассчитывать на мое благоразумие — все равно что давать оружие в руки безумцу, — объявляет Анна и подходит к Архарову вплотную, опирается на стену у его плеча. Так близко, что легкое тихое дыхание касается ее лица.

— Решили обрушиться на меня? — усмехается он, не сводя с нее глаз. — Что ж, извольте. Я готов оставаться вашим мальчиком для битья, коли вам больше некого лупить.

— Полагаете, я не осмелюсь? Сжалюсь? Одумаюсь? — резко бросает она. — Плохо же вы меня, Александр Дмитриевич, изучили.

И этот мерзавец смеется — в своей излюбленной манере, беззвучно.

— В вашем упорстве, Анна Владимировна, — выдыхает он ей прямо в губы, — мне сомневаться ни разу доводилось.

Она стискивает ткань сюртука под его горлом, не в силах выразить ту ненависть, которая хлещет из открывшихся ран — к нему, к себе, к миру целиком. И хватает зубами архаровскую нижнюю губу — сердце ахает и проваливается в бесконечность, — и вкус горячей крови приводит ее в себя. Всхлипнув, Анна обмякает, почти падает в его руки, глаза опаливает соленым.

— Она просто уехала, — бормочет бессвязно, захлебываясь слезами и приторностью. — Просто уехала! И я сама велела ей так поступить, так на кого же мне злиться теперь?

— Да и черт с ней, — с неожиданной грубостью отвечает он и куда-то тянет Анну за собой, она послушно перебирает ногами. — Захотите — я вам ее из-под земли достану, а нет — так и пусть проваливает. Вы же столько лет жили без матери, для чего она вам теперь понадобилась?

— Я ведь почти поверила, что в этот раз она где-то рядом, — не слушая его, продолжает Анна. Краем глаза она видит огонь камина, обои на стене — гостиная? Архаров пытается усадить ее в кресло, но ее пальцы не разгибаются, костенеют, и ткань сюртука трещит, когда он отстраняется.

— Аня, — удрученно зовет ее он, подчиняется, и они как-то оказываются в этом кресле вдвоем, она утыкается носом в жесткое плечо и притихает. Тепло. — Вы бы хоть пальто сняли.

— Да что вам за дело, — устало огрызается она. Поворачивает голову так, чтобы видеть огонь, ерзает, устраиваясь удобнее. — Испугались меня?

Он проводит ладонью по ее голове, спуская платок с волос.

— Как не испугаться, — соглашается задумчиво. — Поди угадай, куда бы вас в этот раз рвануло. Хорошо хоть так, обошлись малой кровью.

Она вспоминает про его губу, задирает голову, разглядывая укус, который еще слабо кровит, отчего Архарову приходится то и дело слизывать кровь. Хорошо она его цапнула, от души. Завтра разнесет. Но вины Анна всë равно за собой не ощущает и извиняться не хочет.

— Я вас как будто заклеймила, — говорит она удовлетворенно и снова возвращается к созерцанию огня.