Прокаженная. Брак из жалости (СИ) - Абрамова Маргарита

В один из таких хлопотных дней я искала Фредерика, чтобы спросить о вещах из его кабинета. Проезжая через прихожую, я услышала приглушенные голоса из маленькой гостиной, дверь в которую была приоткрыта.

Она все же пришла…

Сердце пропустило удар. Подслушивать чужие разговоры нехорошо и недостойно, но он был слишком важный, чтобы просто развернуться и уехать.

Однажды я уже стала невольной слушательницей… Тогда ничего хорошего меня не ждало.

— Зачем ты пришла, Марика? — голос Фредерика звучал холодно.

— Я хотела тебя увидеть. Хотела… все объяснить. Все было совершенно не так, как тебе, наверное, наговорила твоя ненаглядная супруга…

— Неужели? И ты не толкала ее с лестницы?

— Это… вышло случайно! Я не хотела! Она сама спровоцировала, говорила ужасные вещи, пыталась меня выставить… Я просто оттолкнула ее, чтобы она отстала.

— Я не верю ни единому твоему слову. И тебе лучше немедленно уйти. Заявление мы не заберем.

— Я не из-за этого пришла.

— Я думаю, что как раз из-за этого. Твой муж держит тебя на коротком поводке, и единственный способ вернуть себе хоть каплю его «благосклонности» — это заставить нас замолчать. Не выйдет.

— Как быстро ты забыл… Все, что было между нами. Все свои клятвы, обещания… — она прошипела, — Ты говорил, что любишь только меня. Что мы будем вместе. Что она — просто временная необходимость…

— Я жалею только об одном, — перебил ее Фредерик, — Что не открыл глаза на тебя гораздо раньше. Что позволил этой… болезни длиться так долго. Слава богу, мне помогли прозреть.

— У вас ничего не выйдет. Кристофер сильнее!

— Ты могла бы извиниться, а не сыпать угрозами.

— Не собираюсь извиняться перед этой…

— Осторожно, Марика…

— А ты пожалеешь, Фредерик, что со мной так поступил…

Послышались удаляющийся стук каблуков. Затем — грохот захлопнувшейся входной двери. Тишина, тяжелая и звенящая, наполнила прихожую.

Это действительно конец? Не драматический разрыв любовников, а именно что финал.

Сделав глубокий вдох, я выехала из-за укрытия, обозначая свое присутствие.

— Прости, — он обернулся, — Что тебе пришлось это слышать.

— Не извиняйся, — тихо ответила, подкатывая ближе.

Я вглядывалась в его лицо, выискивая малейшую тень сожаления. Но не нашла ничего, кроме усталого облегчения и глухой, еще не остывшей злости. Не на нее, а на себя. За потраченные впустую годы. Похоже, мне правда больше не о чем было волноваться.

— Столько лет… — прошептал он, сжимая переносицу пальцами. — Столько лет я не видел ее настоящую. Не хотел видеть. Как можно так жестоко ошибаться в человеке?

Я протянула руку, и он нежно сжал мою ладонь.

— Я понимаю, — сказала тихо.

Я тоже когда-то верила, что Генри меня любит. Что мы будем вместе, несмотря ни на что. Когда любишь… или когда тебе кажется, что любишь… ты становишься слепым. Не замечаешь недостатки, оправдываешь все. И в таком состоянии можно наделать непоправимых ошибок, о которых потом будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Я чувствовал себя… спасителем. Рыцарем, спасающим прекрасную даму от тирании нелюбимого мужа. А в итоге… я просто погряз в этой лжи вместе с ней. Превратился в подлеца, в того, кого сам же презирал.

Наши пальцы переплелись. Я молчала. Не было нужды в словах. Иногда самое важное — просто быть рядом. Выслушать. Дать человеку выговорить свою боль, не перебивая советами или утешениями.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде, полном мучительного стыда, вдруг вспыхнула искра чего-то другого. Благодарности. Нежности.

— Какое же это счастье… какое невероятное, незаслуженное счастье, что в этом доме, в этой моей запутанной жизни появилась ты. Ты спасла меня.

Если бы он тогда, в самый темный момент, не решил помочь дочери своего погибшего друга, не протянул руку мне, сломленной и отчаявшейся… Страшно даже представить, что было бы. Меня бы, скорее всего, упекли в ту самую лечебницу, на которую настаивала Минерва, лишили наследства, воли, будущего. А он… он так и остался бы в этом болоте ложной страсти и саморазрушения. Наши жизни, такие разные и такие искалеченные, странным образом нашли друг в друге точку опоры. И теперь, теряя все материальное, мы, кажется, обретали нечто гораздо более важное — шанс начать все заново. Вместе. ***

ГЛАВА 44

АЛЕКСАНДРА

Спустя полгода

— Давай! Еще один шаг! Ты можешь! Я знаю, что можешь!

Голос Фредерика звучал прямо у моего уха, настойчиво, требовательно, без тени снисхождения. Он стоял сбоку, готовый в любой момент подхватить, но не касаясь меня, давая мне самой бороться со своим телом.

Я вся была мокрая, как будто меня только что вытащили из моря. Пот стекал по вискам, соленый и жгучий, пропитывал тонкую хлопковую рубашку на спине. Руки, сведенные судорогой от невыносимого напряжения, судорожно впивались в поручни странного приспособления, похожего на соединенные между собой продолговатой палкой костыли. Оно помогало мне держаться вертикально, но вся нагрузка приходилась на меня. Вся титаническая работа по перемещению этого непослушного тела ложилась на мои дрожащие руки, на слабые мышцы, напрямую завися от силы воли.

Я сделала два малюсеньких, жалких шага. Не шага, а скорее, волочения. Я отрывала стопу от пола, чувствуя, как будто к ней прикована гиря, переставляла ее на несколько сантиметров вперед и с глухим стуком опускала, переводя на нее вес. Каждое движение было пыткой. Мускулы, атрофированные за месяцы неподвижности, не слушались.

Суставы ныли, а в пояснице гудела тупая, разлитая боль.

Я сделала два шага, а Фредерик требовал третий.

А мне хотелось только одного — разреветься, как маленькой девчонке, отпустить эти поручни и рухнуть на пол. Рухнуть и лежать. Не двигаться. Не стараться. Забыть об этой невыносимой тяжести в ногах. Сдаться.

Это было не просто физическое желание отдохнуть. Это был моральный кризис, накатывавший волнами после каждой маленькой, такой дорогой победы.

Тяжело осознавать, что твое собственное тело, которое когда-то бегало, танцевало, легко поднималось по лестнице, теперь отказывается выполнять простейшую команду — сделать шаг. Нижняя половина туловища будто отделилась от меня, стала чужим, непослушным грузом. Я словно таскала на себе мешок с мокрым песком, который с каждым движением становился все тяжелее. Спина, вынужденная компенсировать слабость ног, неумолимо ныла и гудела. Руки, не предназначенные для того, чтобы нести на себе весь вес тела, дрожали от перенапряжения, ладони покрывались мозолями.

Фредерик каждый день, прежде чем уйти по своим делам или после возвращения, уделял мне время. Массаж был его священным ритуалом — долгий, глубокий, почти профессиональный. Он изучал анатомические атласы, консультировался с доктором Грачем, и его пальцы знали каждую напряженную мышцу на моей спине и ногах. Он заставлял меня выполнять упражнения, прописанные врачом, строго следил за графиком. Эльза, нанятая помощница, помогала с пассивной гимнастикой, когда его не было, но ее мягкость не могла сравниться с его напором. Он верил, что я могу больше. И потому не принимал «не могу» за ответ.

После переезда была еще пара курсов лечения токами у Грача, и начался прогресс, медленный, мучительный, но неотвратимый. У меня, наконец, получилось не просто пошевелить одной ногой, но и второй. Я смогла встать.

Когда я сделала первый шаг, то разревелась от облегчения. Это было победой.

Но потом началось самое сложное, о чем и предупреждал доктор.

И сейчас, заливаясь потом, глотая слезы бессилия, я снова собирала всю свою волю в кулак.

Для него. Для этого упрямого, требовательного мужчины, который, потеряв все, поставил на карту наше будущее и теперь верил в меня больше, чем я сама. Я оторвала правую ногу от пола. Мускулы горели огнем. И сделала этот третий, крошечный, невероятный шаг. Для нас.