Сахарная империя. Закон против леди - Арниева Юлия

Я перевернула страницу.

Светская хроника занимала целый разворот, напечатанный более изящным шрифтом. Герцогиня Девонширская устроила бал в честь дня рождения принца Уэльского: «событие отличалось необыкновенной роскошью, были приглашены все знатные семейства королевства, убранство залов поражало воображение». Леди Шарлотта Грей вышла замуж за графа Пемброка – свадьба состоялась в часовне Сент-Джеймс, невеста была «одета в платье из брюссельского кружева стоимостью более тысячи фунтов». Виконт Честерфилд приобрёл новое поместье в Дербишире. Маркиза Солсбери родила наследника, и всё семейство «пребывает в величайшей радости».

Я читала каждое слово, впитывая информацию, как пересохшая земля впитывает воду.

Это теперь было моё время. 1801 год. Георг III всё ещё король, хотя судя по осторожным намёкам в одной из статей о королевском дворе, его психическое здоровье «вызывало некоторую озабоченность у ближайшего окружения Его Величества». Аристократия жила балами, свадьбами и охотой, словно война была чем-то далёким и нереальным, не касающимся их сияющего мирка. Простой народ упоминался только в контексте бунтов из-за цен на хлеб – несколько строк о «беспорядках в северных графствах», которые «были решительно подавлены местными властями».

И женщины, женщины в этих новостях были декорацией. Их наряжали, выдавали замуж, они рожали наследников, украшали собой балы и приёмы, и на этом их роль заканчивалась. Ни слова о том, чтобы женщина владела чем-то своим, решала что-то сама, имела хоть какое-то влияние. Даже богатейшие аристократки, чьи имена мелькали на страницах светской хроники, были лишь приложением к своим титулованным супругам.

Я отложила газету аккуратно, разгладив заломы. Нужно попросить Мэри приносить свежие номера, если Колин их выписывает, а судя по тому, что этот экземпляр лежал в его кабинете, выписывает регулярно.

И наконец, в самом низу стопки, почти утонувшая среди бумаг и книг, лежала она.

Тяжёлая книга в потрёпанном кожаном переплёте тёмно-зелёного цвета. Углы были стёрты от частого использования, кожа местами потрескалась и пошла мелкими морщинами. Золотое тиснение на корешке, местами выцветшее от времени, гласило: «Хозяйственная книга. Поместье Сандерс. 1796–1801».

Сердце пропустило удар. Потом застучало быстрее – гулко, тяжело, отдаваясь в висках.

Домовая книга. Гроссбух. Бухгалтерия поместья за пять лет. Все доходы и расходы, каждый фунт, каждый шиллинг, каждый пенни.

Мэри, сама того не ведая, принесла мне оружие.

Я провела пальцами по переплёту, ощущая шершавость старой, потрескавшейся кожи под подушечками. Задержалась на металлических уголках, потускневших от времени, на тиснёных буквах названия. Книга была тяжёлой, солидной, пахла пылью и чернилами. Потом медленно, почти благоговейно открыла первую страницу.

Пожелтевшая бумага, плотная и шершавая на ощупь. Ровные колонки цифр, выстроившиеся аккуратными рядами. Размашистый, уверенный почерк – я уже научилась узнавать руку Колина по его запискам. Он вёл счета сам, не доверяя эту задачу управляющему или секретарю. Контроль над деньгами. Контроль над каждой мелочью. Ему это нравилось чувствовать, что всё в его руках, что ни один фунт не ускользнёт без его ведома.

Я открыла страницу наугад, где-то из середины книги. Март текущего, 1801 года.

«12 марта. Овёс для конюшни – 15 фунтов».

«14 марта. Ремонт крыши восточного крыла (замена черепицы, оплата мастерам) – 8 фунтов 12 шиллингов».

«16 марта. Жалованье слугам (квартальное) – 23 фунта».

«18 марта. Свечи восковые (200 штук) – 6 фунтов».

«20 марта. Мясо, рыба, провизия (месячная закупка) – 32 фунта».

Обычные расходы большого поместья. Я пробегала глазами строчку за строчкой, отмечая суммы. Всё выглядело разумно, хозяйственно, даже скуповато. Ничего лишнего, ничего, что вызывало бы подозрения. Рачительный хозяин, следящий за каждым пенни.

Я листала дальше, ближе к апрелю, к текущему месяцу, вглядываясь в строчки при тусклом свете.

«2 апреля. Модистка мадам Леблан, Бонд-стрит – новое выездное платье (шёлк лионский, отделка кружевом брюссельским) – 45 фунтов».

Я замерла, перечитывая строчку. Потом ещё раз, медленно и по слогам, чтобы убедиться, что не ошиблась.

Сорок пять фунтов. За одно платье.

Я быстро прикинула в уме, сопоставляя с записями, которые видела раньше. Сорок пять фунтов – это было почти годовое жалованье трёх горничных, вместе взятых. Или двух конюхов. Или пяти подёнщиков, работающих от рассвета до заката шесть дней в неделю. За одно платье.

Память услужливо подсказала: в апреле Катрин лежала больная, разбитая. Какое выездное платье? Она не выезжала никуда уже несколько недель.

«10 апреля. Ювелир Дж. Смит, Нью-Бонд-стрит – гарнитур с изумрудами (колье, серьги, браслет, работа мастера) – 120 фунтов».

Сто двадцать фунтов.

Я уставилась на цифры, чувствуя, как пересыхает во рту. Это было целое состояние. Маленькое состояние. На такие деньги можно было содержать небольшое поместье целый год. Или нанять дюжину слуг. Или купить несколько лошадей, или…

Изумруды.

И тут память Катрин подбросила картинку – настолько яркую, настолько живую, что я физически ощутила тяжёлый запах духов, услышала шелест шёлка, почувствовала пульсирующую боль в разбитом лице.

Десятое апреля. Катрин лежала тогда в постели с жестокой мигренью – последствие особенно сильного удара три дня назад, от которого распухла скула. Комната была погружена в полумрак, шторы задёрнуты, потому что свет причинял боль. Холодный компресс на лбу, пропитанный уксусом, – единственное облегчение.

И тут дверь открылась, впуская облако духов и шелеста юбок. Лидия. Она заглянула «проведать бедняжку» перед тем, как спуститься к ужину.

На ней было новое платье – глубокого изумрудного цвета, с декольте, отделанным кружевом, и юбкой, расшитой шёлковыми нитями в тон. Платье сидело идеально, подчёркивая тонкую талию и пышную грудь.

Но не платье приковало внимание Катрин.

На шее Лидии, в ушах и на запястье сверкали камни, которых она никогда раньше не видела. Крупные, тёмно-зелёные, идеально огранённые изумруды в старинной золотой оправе, каждый размером с ноготь большого пальца. Они ловили свет единственной свечи и вспыхивали глубоким, завораживающим блеском.

Катрин тогда, лёжа в полутьме с компрессом на лбу, спросила робко, сквозь пульсирующую боль:

– Лидия, какие красивые украшения. Я не помню, чтобы видела их раньше. Откуда они?

А Лидия рассмеялась – тем звонким, беззаботным смехом, который так шёл к её кукольному личику. Прикрыла рот расшитым веером из слоновой кости – кокетливый, отрепетированный жест – и ответила игриво:

– Подарок от поклонника, дорогая. Однако дама не должна раскрывать всех своих секретов.

И подмигнула, словно они делились девичьими тайнами. Словно это была весёлая игра, а не…

Катрин тогда ничего не поняла. Просто улыбнулась слабо, насколько позволяла распухшая скула, и пожелала сестре приятного вечера. И Лидия упорхнула вниз, к ужину, к Колину, сверкая изумрудами на каждом шагу.

Но я понимала. Сейчас, глядя на эту запись в гроссбухе, я понимала всё.

«15 апреля. Винный погреб, поставщик мсье Дюпон – «шампанское Вдова Клико», урожай 1798 г. (6 бутылок) – 18 фунтов».

 «20 апреля. Парфюмер Жак Готье, Пикадилли – «духи Роза Прованса» (флакон хрустальный, 4 унции) – 25 фунтов».

Двадцать пять фунтов за флакон духов. Память Катрин немедленно откликнулась: тяжёлый, сладкий, цветочный аромат, который окутывал Лидию при каждом визите. «Роза Прованса». Она сама называла эти духи – хвасталась, что это эксклюзивный аромат, что его делают специально для неё. И Катрин верила. Конечно, верила. Сестра не могла лгать, правда?

«25 апреля. Портной мсье Дюбуа – выездное платье (бархат бордовый), утреннее платье (муслин с вышивкой шёлком) – 67 фунтов».