Элеонора протянула руку.
Клара выдержала паузу, как актриса, которая знает цену своему выходу, и передала сложенный лист.
Чернила уже подсохли, но ещё пахли типографией. Бумага была грубоватой, газетной. Заголовок занимал почти половину полосы.
«Ферма у побережья: как одна наследница превратила скандал в хозяйство».
Элеонора невольно подняла брови.
— Скромно.
— Я старалась, — ответила Клара, сияя.
— Ты врёшь даже с утра. Ты наслаждалась.
— Да. Но красиво.
Элеонора читала молча.
Клара писала хорошо. Стерва. Очень хорошо.
Не сопливо, не назидательно, не как благочестивая дурочка, случайно дорвавшаяся до печатного станка. Живо. С болью там, где нужно. С юмором там, где иначе было бы липко. Со злостью ровно в той дозе, в какой правда не становится криком.
Там было о доме.
О бегстве.
О том, что наследство — это не подарок, а тяжёлая работа.
О ферме, где «снова научились стучать молотки и смеяться за ужином».
О женщинах, которых недооценивают ровно до того момента, пока они не начинают распоряжаться деньгами, землёй и собственной судьбой.
О приюте — аккуратно, без дешёвой жалости, но с такой ясностью, что у Элеоноры даже кольнуло в груди.
И о ней.
Не как о жертве.
Не как о прекрасной мученице.
А как о женщине, которая, по выражению Клары, «смотрит на проблемы так, будто они сами виноваты, что попались ей на дороге».
Элеонора опустила газету и посмотрела на подругу.
— Ты это серьёзно напечатала?
— Конечно.
— Меня теперь будут бояться.
— Я на это надеялась.
Фиби хмыкнула.
— И правильно. Пользы будет больше.
Том, красный до ушей, признался:
— Я уже прочитал кусок… там про чай очень смешно.
Фиби резко повернулась к нему.
— Что там про чай?
Клара невинно подняла глаза к потолку.
— Ничего особенно ужасного. Всего лишь культурно зафиксировано, что в начале этой истории чай в доме был тяжёлой трагедией.
— Дай сюда, — потребовала Фиби.
Клара, хохоча, отдала газету.
Элеонора тем временем налила себе ещё чаю и посмотрела в окно. Во дворе уже стояли две новые бочки, на сарае чернели свежие доски, а у яблонь кто-то поставил подпорки. Всё это пока было ещё немного кривоватым, неидеальным, но живым. Уже не руины, а процесс.
— Он приедет к обеду, — как бы между прочим сказала Клара.
Элеонора медленно поставила чашку.
— Кто?
— Какая ты сегодня искренняя. Конечно, Натаниэль.
Фиби, читавшая газету, не отрываясь от строки, произнесла:
— Хорошее имя. Надменное.
— Фиби, — сказала Элеонора с опасной мягкостью.
— А что? Я просто наблюдаю.
Клара театрально приложила ладонь к груди.
— Господи, у нас в доме эпидемия. Сначала я, теперь Фиби. Скоро Том начнёт давать советы о любви.
Том подавился куском хлеба.
— Я? Нет, мэм!
— Вот и хорошо, — сказала Элеонора. — Потому что если кто-то ещё сегодня вздумает обсуждать мою личную жизнь, я всех отправлю чистить курятник.
Джеб вошёл как раз на этом месте и остановился в дверях.
— Кого чистить?
Клара согнулась от хохота.
— Всё, — сказала она сквозь смех. — Я хочу жить здесь вечно.
— Не искушай судьбу, — отрезала Элеонора, но сама уже улыбалась.
К полудню дом и двор окончательно вошли в ритм. Кто-то носил воду. Кто-то перебирал яблоки из старого погреба. Фиби гоняла всех с кухни, как военачальник гоняет плохо обученных солдат. Клара отправилась с Томом в нижний сарай проверить, сколько там старой тары и можно ли из неё сделать что-то полезное. Джеб чинил ограду у сада. Воздух дрожал от звуков, запахов, движения.
Элеонора шла между всем этим и чувствовала, что ферма отвечает ей.
Не словами. Не чудом. А самым правильным способом — через результат.
Где-то дверь теперь закрывалась как положено.
Где-то из-под старого хлама уже выглядывал чистый стол.
Где-то с земли подняли то, на что раньше только смотрели и вздыхали.
Натаниэль появился именно тогда, когда она стояла у северного сарая и спорила с Коулом насчёт новой задвижки.
— Если вы сделаете её ещё толще, — говорила Элеонора, — мне потом придётся объяснять, зачем я укрепила сарай так, будто в нём не овцы, а сокровища короны.
— Зато не взломают, — невозмутимо буркнул Коул.
— Коул, вы мыслите как человек, которому по душе чрезмерные меры.
— Это и есть кузнечное ремесло, мэм. Либо крепко, либо зря.
Натаниэль остановился рядом.
— Он прав.
Элеонора повернулась.
И всё.
Ей хватило одного взгляда, чтобы день стал другим.
Он был без сюртука, только в тёмном жилете и светлой рубашке, с чуть растрёпанными от ветра волосами и тем выражением лица, которое у него появлялось только здесь — не в городе, не в конторе, а на ферме. Более живым. Менее холодным. Как будто здесь он тоже переставал играть роль и становился просто человеком.
Очень, очень неприятно красивым человеком.
— Вы всегда появляетесь в тот момент, когда мне не хватает последнего аргумента? — спросила она.
— Я стараюсь быть полезным, — ответил он.
Коул тихо хмыкнул и отошёл сам. Старый интриган прекрасно понимал, когда людям надо оставить пространство, даже если сами они пока делают вид, что им оно не нужно.
