Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

— Хорошо, Аня, хорошо, — смеется Зина, — ты у меня барышня нерадивая, к хозяйству совсем не способная, да уж с голоду, поди, не помрешь. Только молоко не забывай пить, слышишь?

За ужином — обильным, разносольным, явно рассчитанным на большее количество едоков, чем на одного больного Прохорова, — разговор в основном крутится вокруг донцовского гроба.

— Ты, Саша, правильно Вельскому дело отдал. Полковник не больно-то приятный человек, но в ведомстве у него порядок, а жандармы свою службу ведают, — Прохоров явно тоскует над своим жидким бульоном, но не жалуется. Это могло бы выглядеть издевательством над хозяином, но, кажется, ему нравится, когда в доме людно, а гости сыты. — Он свой чин зубами выгрыз, пока Донцов на приличной партии выезжал. Разберется, что к чему, ты к нему не лезь, а то знаю я твою неуемную натуру.

— Любопытно же, кто меня покойником одарил, — сверкает беззаботной улыбкой Архаров.

— Вот уж забота, какой не ждали, — ворчит Прохоров.

— Жандармы, может, и хороши, — вносит свою лепту Анна, здесь она чувствует себя уверенно, не тушуется. — А механик слабоват. Если Александру Дмитриевичу не с руки к Вельскому лезть, так, может, я к Корейкину просочусь? Очень уж мне замок покоя не дает.

— Вы, Анна Владимировна, хоть куда просочитесь, если вам приспичит, — ухмыляется Прохоров. — Даже не знаю, кто из вас упрямее, а поди ж ты — два сапога пара.

Анна тут же цепенеет, опускает глаза в тарелку. Насколько откровенен Архаров со своим учителем? Не поделился ли теми самыми планами, о которых она покамест и думать не хочет?

Однако вместе с паспортом ей грозит и кольцо на пальце, а она понятия не имеет, хочет ли останавливать разогнавшегося, как паровоз, Архарова. В его стремительности есть что-то завораживающее, а в откровенности — головокружительное. И всë вместе очень ее пугает, да ведь трусость — убежище слабых. Анна так устала быть слабой.

«Некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам», — повторяет она про себя и приободряется.

Вместе с Голубевым они возвращаются домой поздно, но Анна не торопится в постель. Она садится за ответ для матери.

Это странно — писать ей, будто меж ними такие отношения.

Что можно рассказать женщине, которая так далека и близка разом? Анна даже не может вывести на бумаге слово «мама».

И тем не менее заставляет себя не отложить перо.

'Признаться, я долго не могла решить, стоит ли писать вам в ответ. Между нами давно нет ничего общего — так к чему же поддерживать эту связь? Ваше появление могло обрадовать маленькую девочку, которая никак не могла понять, отчего ее так сильно наказывают. Теперь оно запоздало на двадцать лет, однако сведения, которые вы сообщили, оказались чрезвычайно важными. Передайте Илье Никитичу мою благодарность и восхищение его внимательностью.

Не переживайте о наших отношениях с отцом — каким бы ни был его характер, этот человек вырастил меня и никогда не бросал. Даже в самые темные времена, когда мне казалось, что он разочаровался во мне, отец делал всë, чтобы смягчить мою участь.

Я знаю, что вы тоже пытались. Но в моих глазах это ничего не решает, потому как я всë еще далека от христианских добродетелей.

Моя жизнь сейчас состоит из одной только службы, и я нахожу ее весьма занимательной. Казалось бы, полицейский сыск не самое подходящее занятие для бывшей каторжанки, однако здесь я на своем месте. Не только чиню механизмы, но и участвую в расследованиях. Меня называют техническим экспертом, и, кажется, я справляюсь. Начальство ценит усердие, а не прошлые прегрешения.

Из самых свежих столичных сплетен: в правительственных кругах обсуждают реформу семейного права, а именно — развод по взаимному согласию. Отец поддерживает это начинание, а вы и сами знаете, каков он, когда загорается очередной идеей.

Говорят, сам государь склоняется к мысли, что пора избавляться от предрассудков. Я не сильна в законах, но подумала, что вас это известие не оставит равнодушной.

Анна Аристова'.

Она уверена, что проведет ночь в волнениях, но засыпает, как только ее голова касается подушки.

Утром Анна ходит за Голубевым по пятам и задает десятки вопросов о том, как именно варить кашу. Старый механик, вырастивший сына в одиночку, отвечает терпеливо, не гонит ее из-под ног, как Зина.

За завтраком он разворачивает газету и с чувством читает новый опус Левицкого под заголовком: «Неужто семейные тюрьмы откроют свои двери»?

— «Девятьсот разводов на всю империю — это, смею заметить, не потому, что русские люди живут душа в душу. (Тут достаточно того, что четверть детей, появившихся за последний год в Петербурге, родились от неизвестных отцов.) А потому, что в нашей стране проще убежать, чем законно расторгнуть брак. И не нужно быть гением, чтобы понять, куда ведут эти крепкие узы: к безудержному лицемерию, тотальной лжи и трагедиям в духе той же Анны Карениной, которая, напомню, попросту не имела шанса начать новую жизнь, кроме как под колесами поезда…» Эк его занесло, — чешет Голубев в затылке. — А коли все побегут разводиться, что же такое начнется-то? Впрочем, главное, что этот писака от нашей конторы отцепился, а уж нравится ему в облаках витать, так и пусть.

— А вот папенька весьма одобряет это начинание, — невинно замечает Анна, и ее слова тут же меняют мнение механика на прямо противоположное.

— Конечно-конечно, государственный курс в сторону развитых механизмов просто обязан подтянуть за собой и общество в целом…

Посреди мастерской — совершенно незнакомая особа, до крайности похожая на экономку в приличном доме. У нее добротное, но строгое платье, скромные манеры и взгляд матерого сыщика. Незнакомке около пятидесяти, и она, кажется, уже успела запугать Петю — тот тихо-тихо сидит в уголке и только глазами оттуда лупает.

— Прошу прощения? — изумляется Голубев.

— Лукерья Ивановна Пескова, — чеканит особа. — Филер в отставке. Назначена машинисткой в отдел СТО в прямое распоряжение Анны Владимировны.

У Анны рот сам собой распахивается:

— Как филер?

— А что же, очень даже филер. За пять лет посчитай поди, сколько сапогов я по улицам стоптала. А теперича вон колени скрипят, как телега несмазанная.

— И отчего же Александр Дмитриевич решил, что вы сможете работать с портретами преступников?

— Так у меня глаз наметан. Стоит увидеть кого-то хоть раз, в жизни не забуду. А рисовать, говорят, и не надобно. Знай себе стеклышки подставляй.

— Любопытно, — улыбается Анна. Что ж, возможно, это не лишено логики — работала же она сама и с определителем, и с ликографом, совершенно не владея кистью. А справиться с механизмами, которые создает отец, не так уж сложно.

— Ну, добро пожаловать, — немного растерянно говорит Голубев.

— Лукерья Ивановна, — Анна снимает пальто, оглядывает рабочий стол. На нем лежит восковый цилиндр проклятона — должно быть, его оставил Медников, чтобы получить полную запись допроса. — Сейчас у меня срочная работа, так что вы не обидитесь, если я буду обучать вас сразу с делом?

— Так даже лучше, — одобряет Пескова, — чего зря время терять. Да вы не переживайте, я смышленая.

— Вы же писать умеете? — на всякий случай уточняет Анна и получает в ответ твердый взгляд, лишенный какой-либо оскорбленности.

— И даже считать. Сначала городское училище, а потом мужу в лавке со счетами помогала, пока он не помер.

— Подождите меня минутку, — просит Анна, выходит в холл и справляется у дежурного Сëмы, что за особа у них в мастерской.

Он подтверждает: новая машинистка, Александр Дмитриевич распорядился лично.

— А самого еще нет?

— Ночной Лëня доложил, что прибыл на рассвете, работал с бумагами, едва дождался канцелярии, нашлепал печатей да уехал, сказывал, к обеду вернется, — прилежно отчитывается Сëма.