Ладонь у него на груди.
Его рука у неё на талии.
Сад шелестел.
Во дворе кто-то смеялся.
Дом скрипнул дверью.
Мир не исчез.
Но стал тише.
— Это уже не очень похоже на осторожность, — сказал Натаниэль шёпотом.
Элеонора медленно открыла глаза.
— Я никогда не обещала вам осторожности.
— Верно.
— И не надейтесь, что стану мягкой.
— Я бы испугался.
Она чуть улыбнулась.
— Лжёте.
— Да, — спокойно согласился он. — Но только в мелочах.
Она провела пальцами по его вороту, потом вдруг отступила на шаг.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Да. Теперь мы оба понимаем, что происходит. А значит, можно не делать из этого трагедию.
— И что же происходит, мисс Дэвенпорт?
— Не притворяйтесь глупее, чем вы есть.
— Тогда скажите прямо.
Она посмотрела на него долго.
Мужчина в хорошем жилете. Слишком красивые глаза. Слишком спокойное лицо. Руки, которые не лезут туда, куда их не звали. И эта редкая, драгоценная способность быть рядом не сверху, не вместо, а вместе.
— Вы мне нравитесь, — сказала она.
И добавила сразу, жёстче, как будто сглаживать правду всё-таки не умела:
— Но если вы начнёте вести себя как мой бывший муж или как любой мужчина, уверенный, что женщина ему что-то должна только потому, что он произвёл приятное впечатление, я вас лично утоплю в бочке с дождевой водой.
Он смотрел на неё секунду.
Потом вторую.
И вдруг рассмеялся — тихо, с тем самым облегчением, которое бывает у человека, слишком долго ждавшего прямого ответа.
— Как же хорошо, — сказал он.
— Что именно?
— Что вы не умеете признавать чувства без угрозы убийством.
Она тоже засмеялась.
— Это мой стиль.
— Знаю. И, к сожалению, начинаю к нему привязываться.
— Это уже ваша ошибка.
— С удовольствием её совершу.
Из дома донёсся голос Клары:
— Я не подслушиваю! Но если вы там уже признались друг другу в чём-нибудь важном, у Фиби есть пирог и моё терпение заканчивается!
Элеонора закрыла глаза ладонью.
— Она невозможна.
— Она полезна, — напомнил Натаниэль.
— Это не отменяет остального.
— Как и в вашем случае.
Она опустила руку и посмотрела на него.
— Очень смело.
— Я сегодня чувствую себя особенно везучим.
— Не привыкайте.
— Поздно.
Они всё-таки вернулись в дом.
И, конечно, Клара уже сидела за столом с таким видом, будто все её моральные страдания окупились сторицей.
Фиби поставила на стол большой пирог с яблоками, корицей и хрустящей корочкой.
— Я не спрашиваю, — сказала она. — И мне неинтересно. Но если вы оба думаете сидеть с такими лицами и ничего не есть — это будет личным оскорблением кухни.
Элеонора села.
Натаниэль — рядом.
Клара придвинула к себе тетрадь.
— Не смотри на меня так, — сказала Элеонора. — Ничего ты не запишешь.
— Почему? История требует правды.
— История получит пирог. А остальное — нет.
— Жестоко.
Фиби отрезала ей самый маленький кусок.
— За язык, — пояснила она.
Клара ахнула.
Том закашлялся, пытаясь скрыть смех. Даже Джеб отвернулся, и по его плечам было видно: смеётся.
Элеонора смотрела на них и думала, что если бы кто-то когда-то сказал ей, что она будет сидеть в старом доме у моря, с бывшей жизнью за спиной, с новой — под руками, с пирогом на столе, с умной язвой в подругах, с Фиби на кухне и с мужчиной, который спокойно держит ладонь рядом с её ладонью, не хватая, не давя, просто рядом — она бы не поверила.
Но вот оно.
Не сказка.
Не чудо.
Не подарок.
Добытое руками.
Её.
После пирога они вышли в сад уже вдвоём.
Клара, к удивлению всей вселенной, осталась в доме и даже не пошла за ними.
Вечер был мягкий. Не жаркий, но тёплый. Над садом висел золотой свет. Яблони шелестели. Где-то внизу блеяли овцы. Земля после дневного тепла отдавала запахом коры, травы и будущего урожая.
Они шли медленно, не разговаривая сразу.
И это тоже было новым.
Раньше между ними почти всё время стояли слова. Острые, нужные, спасительные.
Сейчас можно было молчать.
У старой сливы Элеонора остановилась.
— Я думала, — сказала она тихо, — что когда всё закончится, я почувствую облегчение. Просто облегчение. А чувствую… странно.
— Как?
Она задумалась.
— Как будто мне снова двадцать, и при этом впервые за всю жизнь сорок. И оба возраста спорят, что со всем этим делать.
Натаниэль улыбнулся.
— Мне нравится это объяснение.
— А мне — нет.
— Почему?
— Потому что я взрослая женщина. Мне положено быть разумной.
— Вы и есть разумная.
Она посмотрела на него.
