Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

На то, чтобы окончательно сломить и без того уничтоженную Настю и вырвать у нее новое признание в организации убийства — у Медникова уходит меньше получаса

Анна так погружена в себя, что даже не вслушивается в признания Насти, а стоит им закончиться, как стремительно покидает допросную, сбегает вниз, вылетает на задний двор и долго-долго смотрит на тусклое декабрьское солнце, глубоко дышит морозным воздухом, совершенно не ощущая холода.

Ей кажется, что впервые после каторги она наконец перестала мерзнуть.

И до самого вечера ее охватывает буйное, лихорадочное состояние, которое обыкновенно оканчивается безобразной истерикой.

Однако ей нужно продержаться до Архарова, она обязательно справится. А при нем уж, как выйдет, там уже можно.

Отец встречает ее не в кабинете, как обычно, а сразу в столовой, за накрытым столом. Она одобрительно разглядывает буженину, куропаток, пироги и стерлядь, спрашивает с интересом:

— Ты ждешь гостей?

— Отнюдь… Ты, кажется, в превосходном настроении.

Это удивляет ее больше, чем щедрый ужин: прежде в этом доме никто особо не обращал внимания на ее душевное состояние. Однако рассказывать о Раевском она вовсе не намерена, это все еще слишком больное, стыдное.

— В превосходном настроении, поскольку помогла раскрыть ограбление одной купчихи.

Отец вздыхает, но не начинает старую песню о службе, недостойной его дочери. Вместо этого он придвигает ей стакан густого ягодного киселя.

— Забегал ко мне вчера один человечек, — говорит он вкрадчиво, — некий Шошин.

— Кто это? — спрашивает она, даже зажмуриваясь от ароматной сладости киселя.

— А это, Анечка, начальник департамента полиции.

— А Зарубин тогда кто?

— Начальник управления сыскной полиции… Не самая высокая сошка, на мой вкус… Как ты вообще выживаешь, совершенно не разбираясь в хитросплетениях чинов?

— Так для интриг у нас Александр Дмитриевич прилажен, — объясняет она. — Мое дело — механизмы.

Отец сверлит ее задумчивым взглядом, но пока у Анны есть пышные пироги с творогом, пусть хоть дыру прожжет.

— Архаров подсунул на стол Шошину подписанное Орловым ходатайство о твоем паспорте, а вот Шошин тут же примчался ко мне — торговаться.

У нее сразу остро укалывает сердце: отец не из тех людей, с кем просто договориться. Наверняка выставил этого Шошина за дверь, и вся недолга. Неужели ее робкая надежда о свободе закончилась тут же, в доме, где она выросла?

Но по-настоящему впасть в уныние Анна не успевает, поскольку отец продолжает:

— В сентябре, Аня. С тебя снимут судимость в сентябре, а до той поры ты, считай, на особом испытании. Раньше никак — сама посуди, дело-то беспрецедентное почти! Шошин начал торг с пяти лет безупречной службы.

Она слабеет — резко, всем телом. Не ощущает себя совершенно, только смотрит на отца во все глаза.

— Что он хотел от тебя?

— Что он хотел — то и получит, — отмахивается отец. — Тут главное вот что: твоя судимость будет снята ровно через год после возвращения с каторги. Это немыслимо короткие сроки.

— Немыслимо, — повторяет она оглушенно. — Александр Дмитриевич предупреждал, что это дело могут рассматривать долго. Выходит, вдвоем вы победили бюрократическую проволоку.

— Да, кстати об этом, — небрежно говорит отец, — почему бы тебе не выйти за Архарова?

Это мигом возвращает ее к жизни, будто кипятком окатили.

— За кого? — переспрашивает она, крайне взволнованная таким поворотом беседы. — С чего вдруг?

— Аня, подумай логически: он не просто отправил посыльного с документами, а примчался к Шошину лично.

— И что с того? Кажется, возвращение моего паспорта входит в условия вашей сделки. Ты обеспечиваешь отдел СТО передовыми механизмами, а Архаров возится со мной.

— Не слишком ли рьяно он трактует условия этой сделки? Нет, Аня, ты как знаешь, а я вижу в его визите к Шошину и сладкоречивых речах в твою честь — заинтересованность совсем иного рода.

— Ну так призови его к барьеру, — требует она. — Разве ты намерен отдать свою единственную дочь сыщику?

— Пожалуй, однажды он станет генералом, — хладнокровно парирует отец. — Семья его хоть и простовата на провинциальный манер, но вполне достойна. Попробуй буженину, на клюкве.

Она щурится с подозрением.

— Это вы с Дмитрием Осиповичем сговорились? Так сплотились в ледокольных хлопотах, что решили породниться?

— Дмитрий Осипович со мной совершенно согласен, — невозмутимо кивает отец. — По его словам, Сашенька очарован моей дочерью.

Она даже руками всплескивает от возмущения:

— А что же заводы твои? Разве ты не думал отдать управление мне? Я сыск покидать не намерена, значит, на будущего мужа вся надежда!

— Управляющего наймешь, — усмехается он.

У Анны заканчиваются разумные доводы. Она только обессиленно обмахивается салфеткой — отчего так натоплено в этом доме?

— Аня, — вдруг с необычайной серьезностью признается отец, — я и вправду мечтал, что ты выйдешь за солидного заводчика, мы объединим капиталы… да только солидные заводчики, кажется, не хотят тебя. Ты можешь вернуть себе паспорт, однако клеймо каторжанки уже не смыть.

Она очень старается не думать, как отец предлагал свою дочь — порченный товар, и как ему отказывали. Подобные размышления лучше отложить на хорошие дни, когда она не настолько развинчена.

— А Архарову, значит, сгодится? — выпаливает Анна в сердцах. — Может, он и вовсе не намерен! Разумно ли строить умозаключения на одном только визите к какому-то Шошину!

— Ну собственно, я давно к нему приглядываюсь…

— Да ведь я ненавидела его больше всех на свете!

— Правда? — изумляется отец. — За что?

Она сдается. Если начинать с того, что было между ней и Сашей Басковым, то они совершенно запутаются. Поэтому Анна мрачно придвигает к себе первое попавшееся блюдо и перекладывает на тарелку заливное. Молча ест, хотя внутри все так и бурлит.

Это же надо!

Нашел, стало быть, папенька, в чьи руки пристроить опозоренную дочь.

И в то же время она запоздало пугается: а вдруг теперь отец и вправду навсегда вычеркнет Архарова из списка женихов (списка — из одной фамилии, иронично проявляет себя), так за кого ей тогда замуж идти?

И хоть она не собирается туда вовсе, но прекрасно понимает, что в этом мире есть только один человек, достаточно безумный и чуткий, терпеливый и храбрый, чтобы с ним было не страшно брести вперед, в старость.

— Ну, коли и впрямь ненавидишь, — неуверенно говорит отец, — то и бог с ним. К тому же, Мария Матвеевна к сему браку отнеслась весьма прохладно…

— Ты и с матерью Александра Дмитриевича успел поговорить? Когда, скажи на милость?

— … положу тебе такое приданое, что заводчики в очередь выстроятся.

— Вот только посмей!

— Что же мне делать, Аня?

— Ничего, — говорит она твердо. — Не делай ничего. Спасибо большое, папа, за старания, да только я как-нибудь сама своей жизнью распоряжусь.

Наверное, это звучит неблагодарно — заявлять такое сразу после того, как отец сторговался с Шошиным. И Анна, преисполнившись вдруг теплым чувством, смягчается:

— Я подумаю об Архарове, хорошо. Но если он мной не соблазнится — ты уже не обессудь.

— Разве ты не дочь своей матери? Справишься как-нибудь.

Если он даже Элен, которую презирает за распущенность, на помощь призвал, значит, и вправду настроен серьезно.

Архаров едва успевает открыть дверь, как она врывается внутрь, сразу сворачивает к лестнице, поднимается наверх, сбрасывая на ступеньки платок, пальто.

— Аня, — он торопится следом, — это встреча с отцом тебя так взбеленила? Из конторы ты уезжала спокойной…

Она разворачивается так резко, что покачивается, взмахивает руками, чтобы не потерять равновесие.

— Он отдал меня тебе, — восклицает она взбудоражено. — Потому как заводчики не хотят его опозоренную дочь, а ты бегал к Шошину!