Annotation
В 1972 году французский геолог нашёл в урановом руднике Габона зерно, которого не должно было существовать. Его заперли в свинцовый ящик и забыли на полвека.
Иван Конти начинал разнорабочим на ржавой буровой в Египте и дорос до бурильщика на одной из двух в мире установок седьмого поколения. А потом проект закрыли без объяснений, и жизнь посыпалась: ни работы, ни дома, ни любимой девушки. Только синяя форма охранника в торговом центре и подростки, которые снимают тебя на телефон.
И вдруг письмо без названия компании. Контракт на сорок страниц, где почти каждая строчка закрыта чёрной полосой. Пять лет работы на «удалённом объекте». Миллион евро в год. Страховка, которая стоит дороже всей его жизни. И один час на решение.
Где работа — не скажут. Что бурить — не скажут. Вернётся ли он — тоже.
Он подписал.
Первая книга цикла «Тайна Девятой планеты». Автор шестнадцать лет проработал на морских буровых, поэтому всё, что касается бурения, здесь описано с натуры.
Денис Седов
Конец ознакомительного фрагмента.
Денис Седов
Тайна девятой планеты. Контракт вслепую
Денис Седов
ТАЙНА ДЕВЯТОЙ ПЛАНЕТЫ
Книга первая
КОНТРАКТ ВСЛЕПУЮ
Пролог
Пьерлатт, Франция. Июнь 1972 года.
Жиль Ренар не верил в погрешности. Погрешность — это когда человек устал и не хочет пересчитывать.
Он пересчитал в третий раз. Масс-спектрометр гудел ровно, лента выползала из самописца, и на ней стояло то же самое: 0,7171.
Должно было быть 0,7202.
Уран-235 везде одинаковый — в Канаде, в Казахстане, в Австралии, даже в метеоритах, которые падали на Землю, когда на ней ещё никого не было. Ноль целых семь тысяч двести две десятитысячных процента. Эту цифру Жиль знал так же, как свой номер телефона, и за одиннадцать лет на заводе не видел, чтобы она сдвинулась хоть на единицу в последнем знаке.
Сейчас она сдвинулась на тридцать одну.
Он снял очки, протёр их полой халата и посмотрел на маркировку пробы. Партия гексафторида, сырьё из Габона: рудник Окло, компания КОМЮФ.
Тридцать одна десятитысячная — казалось бы, ерунда. Но если умножить на тонны руды, которые шли из Габона, получалось, что кто-то уже забрал оттуда сотни килограммов делящегося урана. Забрал и сжёг.
Жиль положил ленту на стол и долго на неё смотрел. Потом снял трубку и позвонил не начальнику смены, а сразу в Париж.
* * *
Габон, рудник Окло. Сентябрь 1972 года.
Жара стояла такая, что пот не успевал течь — высыхал на коже солёной коркой. Карьер уходил вниз уступами, красная порода, жёлтая порода, чёрные жилы руды. Экскаваторы молчали третий день: добычу на участке остановили по приказу из Парижа, и местные рабочие сидели в тени грузовиков, курили и смотрели на белых, которые лазили по отвалам с дозиметрами.
Геолог Анри Лакомб спускался в зону номер два с фонарём и молотком. Здесь, на глубине, порода была другой. Рудное тело лежало линзой, и в центре линзы уран выгорел — это показали первые же пробы. Природный реактор — звучало как бред, но цифры не врали: два миллиарда лет назад вода просочилась в богатую руду, замедлила нейтроны, и пошла цепная реакция — сама, без людей. Она работала, остывала и снова работала сотни тысяч лет.
Учёные в Париже уже писали статьи. Это была сенсация, и Лакомб понимал, что его имя будет где-то в конце списка авторов, мелким шрифтом.
Он простучал стенку, отколол образец, посветил. Обычная руда. Отколол ещё. И ещё.
На четвёртом ударе молоток звякнул по-другому.
Лакомб присел, расчистил породу пальцами. В стенке шёл канал толщиной в палец, заполненный тёмным минералом, и уходил вглубь, к центру линзы. Рядом тянулся второй, параллельный первому; чуть дальше они сходились, а потом расходились снова, ветвились, как корни дерева.
Он двадцать лет смотрел на руду. Жилы бывают кривыми, рваными, слепыми. Такими ровными они не бывают.
Лакомб подцепил тёмный минерал остриём молотка. Порода крошилась легко, как пересохшая глина, и вместе с крошкой из канала на ладонь выкатилось зерно. Размером с просяное, тускло-серое, с масляным отливом. Он чуть не стряхнул его и остановился.
Зерно было тяжёлым. Не по размеру тяжёлым. Свинцовая дробина такой же величины весила бы вдвое меньше.
Дозиметр на поясе щёлкал часто. Лакомб поднёс его к ладони — щелчки не прибавились. Фонила руда вокруг. Зерно молчало.
Он завернул его в бумагу вместе с пробой из канала, сунул в карман. Потом подумал, вынул и положил в свинцовый контейнер.
Наверху он ничего не сказал своим. Вечером, в бараке, написал отчёт от руки, в одном экземпляре: про каналы и про зерно. Отдал его человеку из Комиссариата, который приехал с группой, но ни разу не спускался в карьер.
Человек прочитал, сложил лист вчетверо и сказал:
— Вы ведь понимаете, месье Лакомб, что это природный реактор.
— Понимаю.
— Вот и хорошо.
* * *
В декабре 1972 года в научных журналах вышли первые статьи о природном ядерном реакторе Окло. Мир удивился, учёные спорили, в учебниках появился новый абзац.
Добычу возобновили через несколько месяцев: Франции был нужен уран. Руда из реакторных зон ушла на обогащение, потом в топливо, потом в атомные станции. Большая часть того, что пролежало в земле два миллиарда лет, сгорела за следующие двадцать.
Зерно увезли в Париж. Его взвесили, просветили, попытались растворить, но оно не растворилось ни в одной кислоте, а спектр не совпал ни с одним известным элементом. Оно не распадалось и не фонило, хотя два миллиарда лет пролежало в сердце работавшего реактора.
Объяснить это не смог никто. Поэтому решили, что объяснять не нужно.
Свинцовый контейнер с зерном и отчёт Лакомба отправили в хранилище под Парижем. Ящику присвоили номер и гриф. Через год о нём забыли все, кроме двух человек.
Его откроют через пятьдесят с лишним лет, когда новый телескоп найдёт на краю Солнечной системы планету, которая светится теплом изнутри. И первые данные с неё покажут то же, что когда-то показало зерно.
Часть первая
Глава 1
Последнюю свечу Иван поставил за сорок минут до конца смены.
Не руками, конечно: руками на этой буровой давно никто ничего не ставил. Он сидел в кабине оператора, перед ним светились шесть мониторов, под ладонями лежали два джойстика. За стеклом, на пустом буровом полу, манипулятор вынул свечу из магазина, развернул её плавно, как официант поднос, и подвёл к центру. Робот-ключ подъехал по рельсам, обхватил замок, докрутил. На экране побежали цифры момента — норма, норма, зелёный.
На полу ни одного человека — ни крика, ни лязга клиньев, ни мата на трёх языках, только гул верхнего привода и ровное шипение гидравлики.
Иван снял руки с джойстиков, потянулся до хруста в спине и посмотрел на часы. Всё, тридцать пять дней вахты закончились. Завтра вертолёт, потом самолёт, потом дом.
Сменщик пришёл минута в минуту. Иван передал ему дела: глубина, вес на крюке, параметры раствора, что барахлит, за чем приглядывать. Обычный разговор двух людей, которые делают одно дело и доверяют друг другу ровно настолько, насколько надо. Потом он спустился в жилой блок, встал под горячий душ и долго стоял, ни о чём не думая. Семь лет — иногда ему самому в это не верилось.
* * *
Семь лет назад он не знал, как называется большая часть того, что сейчас умел с закрытыми глазами.
Итальянское кадровое агентство предложило ему то, что было: контракт разнорабочим на старую самоподъёмную установку в Суэцком заливе, построенную в Америке ещё до его рождения. Три ноги в мутной зелёной воде, ржавые потёки на опорах, на вертолётной площадке — выцветшая надпись на английском. Её не раз продавали, перекрашивали, штопали и снова гнали работать. В местах, куда трудно было залезть, Иван сбивал краску и находил под ней слои: серый, белый, оранжевый, снова серый, синий. Как-то он насчитал десять — как кольца на спиле дерева, только вместо лет — хозяева.
