На дне Марса пустыни - Палёк Олег

На первой странице был катехизис – краткое изложение Откровения, он же основная молитва бадавиев. Имба прочитал молитву дважды и закрыл Книгу.

Мислав сидел на продавленном диване, в тесном, унылом пространстве студенческого общежития. Над головой висели тусклые лампы, свет которых рассеивался сквозь налет пыли и отбрасывал на стены блеклые, расплывчатые пятна. Воздух был густым – смесь дешевого дезинфектора, пота и электронных сигарет; запах цеплялся к одежде, въедался в волосы. Окно, как и многое здесь, было бутафорией: его матовое стекло упиралось в бетонную стену соседнего крыла, не пропуская ни света, ни надежды выбраться за пределы коробки.

В стороне, ближе к выходу, слышался нестройный гул: кто-то из клириков горячо спорил, кто-то безучастно перелистывал ленты новостей на старых, поцарапанных планшетах. Для большинства из них время текло медленно – дни сливались в однообразие между парами и редкими вспышками событий. Мислав был не из их числа. Раньше его занимала только учеба, построение карьеры: планы, расписания, дисциплина. Но в последнее время неожиданно мысли о политике начали проникать в его сознание, вытесняя прежние приоритеты.

Его отец, Кем Ер, был лидером Сопротивления – об этом Мислав узнал лишь после его гибели. Кемер всегда держал сына в стороне, не посвящая его в свои дела, словно пытаясь уберечь от мира, где неверные решения стоили слишком дорого. Теперь же Миславу все чаще приходилось задумываться о власти и ответственности, о Церкви, которая когда-то казалась нерушимой – и о ее новом лидере, Ладе, чье управление «напрямую» выглядело неуклюжим и навязчивым. Он понимал: истину нельзя вбить внушением, человека можно лишь убедить. Не так давно он пытался работать курьером Церкви, это едва не закончилось его смертью, когда он попал в плен «Освободительной армии». Теперь он пытался сторониться политики, но, похоже, она все равно достанет его.

К нему присоединился Омар – высокий, сухощавый парень, с выправкой, больше подходящей для военного инструктора, чем для студента. Его движения были выверены, экономны, взгляд – холоден, будто он оценивает не собеседника, а цель. Омар называл себя «вечным клириком»: не прошел аттестацию на офицера и предпочел остаться в стенах Академии. По его манере держаться было ясно – он здесь не просто так.

Они говорили тихо, почти шепотом, словно обсуждали что-то постороннее, что не должно касаться других. Темы вращались вокруг политики: новых директив Лады, их противоречивости, сопротивления внутри системы. Омар несколько раз возвращался к одной мысли:

– Со временем все больше людей начинают видеть, к чему ведет эта линия. Не все готовы мириться.

Мислав отвел взгляд, избегая прямого ответа:

– Не думаю, что перемены принесут пользу всем. Слишком много шума, слишком мало результата.

Омар склонил голову, будто соглашаясь:

– Ты видишь больше, чем остальные. Поэтому я и говорю с тобой. К тому же тебя сама Лада выбрала для работы в штабе Церкви. Это не случайно.

Мислав сдержал любопытство, принимая его слова:

– Сейчас не то время для откровенности.

Омар, тщательно подбирая слова, предложил встретиться позднее, на закрытом собрании:

– Есть кое-что, что тебе полезно услышать. Это важно.

Он протянул тонкий листок – на нем была цепочка кодов, схемы обходных маршрутов через заброшенные технические коридоры Академии, куда редко заглядывала охрана. Мислав запомнил маршрут и порвал записку.

Омар продолжал следить за ним – не навязчиво, но достаточно, чтобы Мислав ощущал этот взгляд даже спиной. Его выбрали не случайно: у него был доступ к внутренней переписке Церкви, к сведениям, которые оставались закрытыми для большинства.

Позже, когда гул в общежитии стих, а коридоры опустели, Мислав прошел по маршруту, отмеченному в инструкции. Серые коридоры были пусты, освещенные только аварийными лампами, на полу лежали полосы искусственного света. За каждым поворотом – новая дверь, очередной код. Пальцы дрожали, когда он прикладывал ладонь к сканеру: страх быть обнаруженным боролся с острым возбуждением.

В небольшой темной комнате его ждали трое. Омар – все такой же собранный и настороженный, и незнакомец в маске ИГК, скрывающей лицо. Где-то в глубине угадывался еще один человек, но из-за темноты лицо его было невозможно рассмотреть.

– Я лидер Сопротивления, – сказал человек в маске. – Мое имя неважно. Ты знаешь, зачем мы здесь?

Его голос был глухим, металлическим, как будто проходил сквозь фильтр. Наверное, так и было, если в шланг ИГК что-то засунуть.

Мислав выдержал паузу:

– Догадываюсь. Но хочу услышать это от вас.

Кандан – человек в маске – коротко кивнул:

– Система трещит. Церковь выдыхается. Лада ошибается снова и снова. Необходимо что-то менять. Но для борьбы нам нужны люди внутри системы. Твой отец был лидером Сопротивления и погиб с честью. Я уверен, что сын достоин своего отца.

Омар добавил:

– У тебя есть доступ к секретам Церкви.

– Это опасно, – тихо возразил Мислав. – Цена ошибки слишком высока. Вы уверены, что секреты послужат правому делу свержения Лады?

– Можешь не сомневаться, – убежденно ответил Кандан.

Они не тратили время на эмоции. Обсудили ошибки Лады, последствия для Колонии, четко и по делу. Миславу вручили первое задание: выйти на контакт с контрабандистами «Освободительной армии», наладить передачу информации из канцелярии Церкви. Политика снова затянула его в свои сети.

Глава 6

В Обитель Имба вернулся словно обломок, выброшенный бурей – измотанный, с потухшим взглядом и невидимой тяжестью, давившей на плечи. Воздух родной Обители, густой от влажного дыхания Симбионта и терпкого аромата сушеных трав, казался ему чужим. Он чувствовал на себе пристальные взгляды бадавиев, ощущал незримое, но острое напряжение, сквозившее в каждом сдержанном жесте.

Отец ждал его у люка. Сетер был облачен в новый черный комбинезон бадавия; ткань была гладкой, без единой потертости. Судя по глубокому, поглощающему свет цвету, его никогда не надевали за пределами пещер; это был церемониальный наряд, одеяние для решающих слов. Лицо Сетера выражало сложную гамму чувств: в глубине глаз теплилась тревога, но все черты застыли в твердой, неумолимой решимости.

– Имба, – произнес он, и голос его прозвучал глухо, властно, перекрывая тихий гул Обители. – Ты вернулся. Пора исполнить свой долг перед родом. Ты должен выбрать жену.

Долг… Слово, преследовавшее Имбу с самого детства. Долг перед наставниками, перед Сопротивлением, перед Церковью, перед Обителью. Но этот долг, который отец сейчас возлагал на него – выбор невесты и продолжение рода – казался ему самым тяжким и чуждым бременем. Он всегда был бойцом, человеком действия и быстрых решений. Мысль о том, чтобы навсегда связать свою жизнь с одной женщиной лишь ради появления наследников, вызывала в нем глухую тоску. Теперь Лада, и без того ставшая далекой звездой, окончательно уходила в область недостижимого.

– Отец, – попытался возразить Имба, но голос его предательски дрогнул, выдав внутреннюю слабость, – Я… я не готов. Не сейчас.

Сетер прервал его резким, отсекающим жестом.

– Не говори глупостей, сын мой! Ты плоть от плоти древней крови, носитель силы, что течет в наших жилах. Твой долг очевиден и не обсуждается. Наш род должен стать крепче, чтобы выстоять перед лицом надвигающегося врага. Мы слабеем с каждым солом.

Имба понимал трудности бадавиев: сложные отношения с городом, жестокие набеги южан, периодический голод, уносящий жизни детей и стариков. «Что толку рожать детей, если не можешь их вырастить?» – думал он. Он верил в отточенное оружие, в беспощадное искусство выживания, в умение адаптироваться. Но пока своего решения не было – приходилось подчиняться.