На дне Марса пустыни - Палёк Олег

Лестница уходила в низкий, сырой коридор, выложенный плиткой, на которой еще угадывались следы старых молитв, нацарапанные во времена Голодной революции, когда вера была последним убежищем. Лета шла первой, прислушиваясь к дыханию подземелья: к каплям влаги, скрипу металла, далекому гулу вентиляции.

Ключевой ход спрятали не под лестницей, как сделали бы ленивые или неопытные. Он шел за панелью из шершавого синтетика, в которую когда-то вплавили изображение святого с закрытыми глазами, символ смирения и неведения. Лета провела ладонью по холодным векам. Панель с тихим шипением отступила на ладонь, и из щели ударил поток холодного, спертого воздуха. За ней открылся узкий проход в рост человека.

– Держи этаж, – прошептала Лета первому номеру не оборачиваясь.

Тень захватила напарника и растворилась в полумраке, став частью стены. Теперь они будут следовать за отрядом в качестве прикрытия.

На развилке царила глубокая тишина. На полу в слое пыли четко читались следы. Одни уходили вниз, к сточным колодцам, другие налево – к заброшенным учебным классам. Еще один поворот, и перед ними открылся зал, бывший некогда учебной комнатой для клириков. Теперь это было сердце подполья: грубые столы, на них – батареи из монацитового песка, опутанные проводами и щупами; какой-то самодельный прибор из разнокалиберных деталей. Пустые лежанки по периметру. На столе валялся нож с коротким, зазубренным клинком; у стены – фигурка из корня без лица, словно забытый идол. Лета взяла ее в руку, не понимая зачем. Дерево было шершавым, занозистым, но теплым, почти живым.

– Это один из их схронов, – тихо сказала Лета, опуская фигурку обратно. – Ставим сигнализацию. Должны быть другие лежбища, там тоже спрячем датчики на объем и тепло. Рано или поздно они где-нибудь появятся, и тогда мы их накроем.

Глава 10

Собрание воинов ближайших обителей растянулось по каменному амфитеатру, вырубленному в подбрюшье склона. К утру ветер утих, и голос, отражаясь от стен, ложился на людей плотной, почти осязаемой волной. Отец Имбы стоял у края площадки, сдвинув на лоб потертую повязку, и говорил без лишней торжественности – ровно, размеренно, так, чтобы каждая фраза врезалась в память, как клинок в песок.

– Ученые Аванпоста подтвердили расчеты. Второй кислородный генератор и реактор можно поднять и переправить в Колонию, но не раньше, чем через три-четыре месяца. Наши батареи изношены, и нет тория для обмена с Церковью.

По рядам прошел сдержанный гул. Старшие молчали, сдвинув плечи, их лица были похожи на выветренные скалы. Молодые переглядывались, и в их взглядах мелькало нетерпение, приправленное тревогой.

– Совет Отцов принял решение начать разработку монацитовых песков. Это наш хлеб и наша кровь на ближайший год. Иначе темнота, голод и холод.

Имба, стоя в тени рядом с товарищами, сжал кисти до побеления костяшек. Слова отца ударяли отрывисто, будто порывы бури, бьющие о каменный уступ.

– Проблема в том, – голос отца стал ниже, но от этого лишь весомее, – что все крупные россыпи монацита находятся в зоне контроля южан. Значит, прежде всего нужно очистить ближайшую Обитель, которая является их базой. Подготовка уже начата. Будет собрана сила, какой еще не видали эти пески, несколько сотен опытных воинов и около тысячи молодых. Каждая обитель востока прислала своих бойцов. Мы уйдем с рассветом.

Он замолчал. На мгновение в амфитеатре воцарилась тишина – густая, звонкая, что бывает перед бурей. А потом – будто лопнула натянутая струна – люди задвигались, зашумели, и крики командиров, резкие и властные, стали стягивать всех в узкие проходы, вырубленные в камне. Начинались сборы.

Имба не сразу заметил, что рядом возник отец. Тот просто сдержанно сжал его плечо, но в этом прикосновении чувствовалась тихая тревога.

– Ты идешь в рейд, – сказал он. – Не геройствуй. Твоя группа будет прикрывать тыл. Береги ребят.

– Я понял, – выдохнул Имба, и в этом выдохе было все: и долгожданное признание, и груз ответственности, и холодок страха, который он тут же загнал вглубь.

Он ждал этого доверия со дня появления в Обители. Весь день его мысли кружились вокруг дороги, вокруг деталей, которые нужно было учесть, чтобы все прошло правильно.

Переход занял два дня. Двигались медленно, растянувшись по барханам: старшие, седые от песка и опыта, шли впереди, задавая неспешный, мерный ритм. Молодые, в том числе и Имба, тянулись в хвосте колонны, с трудом сдерживая шаг, их ноги еще не научились этой древней, экономичной походке пустынников. К ночи отряд начал устраиваться на ночлег.

У бадавиев была нанопленка, как давно подозревал Имба. Она не только идеально хранила тепло, отсекая ледяное дыхание пустынной ночи, но и была газонепроницаема. Они вырыли в песке большую яму, натянули сверху это серебристое, почти невесомое полотно, а затем засыпали его края песком. Получилась надежная, невидимая с воздуха землянка. Поставили генератор кислорода, печку. Теперь стало понятно, почему патрули Церкви и их воздушные разведчики так редко замечали бадавиев.

Пока люди, теснясь в укрытии, ели скудный ужин и раскладывали походные мешки, Конан из Обители Посланницы рассказывал страшилки. Его голос звучал убежденно, почти навязчиво.

– Вы не понимаете, – говорил он, пожимая плечами. – Эти южане – они вообще не люди. Вы видели кого-нибудь, кто вернулся из сражений с ними? Вот и я не видел. Потому что не возвращаются. Их едят. Живьем. Со всем содержимым – с комбинезоном, с ИГК, с ремнями и зажимами. Проглатывают и перетирают изнутри. Кишки у них как наждаки, даже камень могут сточить. А сами деревянные. Я раньше жил в Обители Посланницы, но как увидел такое… ушел к Непримиримым. В пустыне нет дров. Думаю порубать химеры на хворост.

Молодые хихикали, стараясь скрыть нервную дрожь под маской бравады. Старшие слушали вполуха, не отрываясь от проверки оружия и подгонки ремней; они понимали, что этой блажной болтовней Конан пытается успокоить юнцов, дать выход накопившемуся напряжению.

Имба же слушал молча. Из рассказа Конана на него пахнуло темным, липким страхом. Он украдкой скосил глаза на бадавиев, сидевших чуть поодаль: их неподвижные, затененные капюшонами лица ничего не выражали, но в этой отрешенности была безмолвная угроза.

– Хватит языком трепать, – прервал их старший отряда, Кронос. Он держал на плече тяжелую, обтрепанную сумку, из которой доносилось тихое, почти механическое потрескивание. – Перебирайтесь сюда. Пора открывать секреты.

Бойцы собрались вокруг него тесным полукругом. Кронос опустил сумку на песок, и пыль поднялась легким облаком. Изнутри он извлек несколько пластиковых коробок, угловатых и невзрачных, с короткими антеннами. От них пахло машинным маслом, холодным металлом и едва уловимым запахом озона, как после грозы в горах.

– ЭМИ-генераторы, – сказал командир, держа один из приборов в руке, как нечто хрупкое и опасное. – Выдают импульсное магнитное поле. На большом расстоянии маскируют наш след, на близком дезориентируют южан. Принцип работы не знаю. Может, им нервы прожигает, может, песок в костях магнитится. Неважно. Главное: если южанин окажется в радиусе действия этой штуки, он замрет на несколько ударов сердца. Можете делать с ним все что угодно. Но батареи она жрет, как не в себя. На каждом генераторе заряд на десяток включений. Поняли? Не клацать лишний раз, берегите для особых нужд.

Он раздал тяжелые коробки старшим бадавиям. Те приняли их молча, с тем же почтительным безразличием, с каким принимали оружие.

На следующий день они подошли к месту, которое Кронос назвал гнездом. Песок здесь был странный – плотный, слежавшийся, будто его небрежно замесили с цементом и бросили застывать под палящим солнцем. Дюны не гуляли, как обычно, а прижимались одна к другой, образуя низкие, угрюмые холмы. Каждый шаг оставлял неглубокий, четкий след, словно в плотной шерсти.