Эхо Ганимеда - Самигуллин Руслан Альфридович

И мозг, воспитанный на головоломках её отца, обученный видеть структуру в хаосе с того момента, как она научилась считать, среагировал мгновенно.

Этот паттерн…

Сердце пропустило удар.

Она видела его раньше. Давно. Очень давно. В детстве, наблюдая, как Дэвид Чжао работает над своими проектами в заваленном бумагами и кристаллами памяти кабинете, пахнущем кофе, озоном от перегретых процессоров и той особой смесью возбуждения и усталости, которая сопровождает прорывную работу.

Это был почерк его величайшего творения. Алгоритм Чжао-Вана. Самовосстанавливающийся, адаптивный шифр, венчающий карьеру её отца и его напарника, доктора Алекса Вана. Алгоритм, который пропал вместе с ними на «Сириусе» пятнадцать лет назад. Алгоритм, который был засекречен, похоронен в архивах под грифом «совершенно секретно», доступ к которым имели только люди с допуском уровня «омега».

Но он был здесь. Искажённый, словно пропущенный через какой-то странный фильтр, обросший слоями дополнительного шифрования, которого там не должно было быть. Но узнаваемый. Неоспоримо узнаваемый для того, кто знал его, кто учился читать его структуру ещё до того, как научился решать квадратные уравнения.

Проблема была в том, что Дэвид Чжао был мёртв. Все пассажиры и члены экипажа «Сириуса» были официально признаны погибшими пятнадцать лет назад. Тела не нашли – поисковые операции не обнаружили ни обломков, ни следов взрыва, ни сигналов аварийных маяков. Ничего. Комиссия была единодушна. Никто не мог выжить в той катастрофе.

Начальник безопасности их станции, Маркус Холл, когда-то был тем самым капитаном военной разведки, который расследовал катастрофу «Сириуса». Который написал докладную о странностях в последнем сигнале. Которого заткнули и отправили сюда, подальше от центра. Она знала это из его личного дела – изучила биографии всех ключевых сотрудников перед прибытием на станцию. Профессиональная привычка.

Или подсознательное желание найти тех, кто знал правду об отце?

Значит, кто-то другой использовал шифр её отца. Кто-то получил к нему доступ. Военные? Корпоративные шпионы? Какая-то теневая организация, которая раскопала засекреченные архивы?

Или…

«Нет, – прошептала она вслух, и её голос прозвучал хрипло в тишине каюты. – Не может быть. Это невозможно».

Но пальцы уже забегали по панели, запуская глубокий, многоуровневый анализ, задействуя все вычислительные мощности личного терминала – модифицированного, усиленного, на порядок мощнее стандартного оборудования. Одно из немногих привилегий её должности.

Она помнила ключевые последовательности – отец, словно предчувствуя что-то, научил её основам своего алгоритма незадолго до рокового полёта. За неделю до отбытия «Сириуса», когда она, восьмилетняя девочка с косичками и горящими от любопытства глазами, пришла к нему в лабораторию и попросила показать то, над чем отец трудился последние годы.

Он посадил её к себе на колени, и они провели три часа, играя в игру – он показывал ей символы, а она должна была найти в них закономерности, предсказать следующий элемент последовательности. Это была их маленькая тайна – игра в шифры для самой умной девочки в школе, его способ провести с ней время, которого всегда не хватало, попытка передать ей что-то от себя на случай, если…

На случай чего? Он знал? Предчувствовал?

Данные начали складываться в осмысленную структуру, слой за слоем снимая шифрование, обретая жуткую, неопровержимую ясность. Первый уровень – стандартный протокол Чжао-Вана, версия 3.7, последняя известная. Второй уровень – персональная модификация её отца, та самая, что он использовал для личной переписки. Третий уровень – ключ, который знали только двое: он и она.

Их секретный код. Основанный на дате её рождения, координатах того пляжа, где они строили замок, и мелодии колыбельной, которую пела мама.

Буква за буквой, слово за словом, как будто невидимая рука выводила их из небытия прямо на экран, текст материализовался перед её глазами:

ЛИНА

Я ЖИВ

ОПАСНОСТЬ

НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ

ОНИ ВИДЯТ ЧЕРЕЗ НАШИ ГЛАЗА

ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ

БЕГИ

Сердце Лины забилось так громко и часто, что, казалось, заглушило давящую тишину станции. Кровь шумела в ушах. Дыхание сбилось, участилось. Она вжалась в кресло, перечитала сообщение дважды, трижды, пять раз, каждый раз надеясь, что это галлюцинация, усталость, сбой в программе.

Проверила алгоритмы расшифровки – безупречны. Сверила криптографические сигнатуры – совпадают на 99.97%, что за пределами статистической погрешности. Проанализировала источник сигнала – шёл не с орбиты, не с ретрансляторов, не из внешней сети.

Он шёл изнутри станции. Из локальной сети «Медузы». Как будто кто-то – или что-то – было здесь, с ними, и только сейчас решило заговорить.

Или было здесь уже давно. Пятнадцать лет. С тех самых пор, как «Сириус» изменил курс и исчез в глубинах этого океана.

Всё было безупречно. Это был шифр её отца. Это были его слова. Это был его голос, доносящийся из небытия спустя полтора десятилетия, через бездну смерти и забвения.

«Папа?» – имя сорвалось с её губ шёпотом, затерявшимся в мёртвой тишине каюты, таким тихим, что она сама едва его расслышала.

И тогда терминал взорвался безумием.

Новый поток данных обрушился на систему без предупреждения, как цунами информации, но теперь он был совершенно иным – хаотичным, пульсирующим, почти органическим по своей структуре, словно это была не работа машины, а биение какого-то цифрового сердца.

Символы и числа складывались в сложные, гипнотические алгоритмы, которые не несли очевидного смысла, но завораживали, заставляли следить за их движением, втягивали взгляд внутрь себя, как водоворот втягивает щепку. Они пульсировали в такт, создавая ритм, который каким-то образом резонировал с ритмом её собственного сердца.

Лина почувствовала, как что-то ускользает в её сознании, словно кто-то или что-то осторожно, деликатно пытается открыть дверь, которая всегда была закрыта. Мысли становились вязкими и медленными. Края зрения начали расплываться. Символы на экране множились, создавая фракталы бесконечной сложности.

Где-то на периферии сознания она понимала, что её мозг пытается переформатировать, подогнать под чужой, непостижимый стандарт. Что символы на экране – это не просто данные. Это инструкция. Вирус. Ключ, который пытается открыть замок её разума.

Нет. Неправильно. Опасно. Отвернись. СЕЙЧАС.

Волевым усилием, заставившим её вздрогнуть всем телом, напрягая мышцы так, что в шее стрельнуло болью, она резко отшатнулась от экрана, разбив гипнотическое очарование чужих символов. Кресло с грохотом опрокинулось назад.

Тело пронзила тупая боль. По спине градом катился холодный пот, впитываясь в тонкую ткань ночной рубашки. Руки дрожали. Дыхание сбилось в хаотичную последовательность рваных вдохов и выдохов.

Терминал продолжал мигать перед ней, излучая тихое, зловещее шипение статики, словно змея, готовящаяся к удушающему броску. Узоры пульсировали, приглашая вернуться, посмотреть ещё раз, позволить им закончить начатое.

Только один взгляд. Только попытайся понять. Это так красиво. Так логично. Так правильно.

И в этот самый момент, как будто в ответ на это цифровое вторжение, как будто сама станция отреагировала на нарушение, где-то в глубинах «Медузы», далеко в жилых секторах, в направлении научного крыла, раздался пронзительный, полный нечеловеческого ужаса крик.

Он пробил давящую тишину как нож сквозь ткань и эхом покатился по металлическим коридорам, отражаясь от стен, затухая, но не умирая, словно сама станция начала кричать вместе со своим обитателем, подхватывая, усиливая, превращая в какофонию ужаса.

Потом второй крик. Третий. Хор голосов, полных боли, страха и чего-то ещё – чего-то, что звучало почти как… экстаз?

Лина замерла, прислушиваясь, каждый нерв напряжён до предела. В тишине после криков она различила другие звуки – далёкий грохот, будто падает тяжёлая мебель. Быстрые шаги. Голоса, искажённые расстоянием и эхом, но явно взволнованные.