Но Парк, Тойода и доктор Радхакришнан на него и не взглянули. Все трое рассматривали интерфейс — границу между резкой гранью тефлонового кожуха и мозговой тканью, пронизанной бесконечно сложной системой капилляров. Она выглядела неплохо: никого опухания, никаких следов некроза, никаких зазоров между бабуином и микрочипом.
— Ништяк, — сказал Тойода, произнося этот новоприобретенный образчик американского сленга нарочито отчетливо.
— Бинго, — сказал Парк.
— Это который бабуин? — спросил доктор Радхакришнан.
— Номер двадцать три, — сказал Тойода. — Имплантация была три недели назад.
— Как давно его сняли с иммуносупрессоров?
— Неделю назад.
— С виду у него все хорошо, — сказал доктор Радхакришнан. — Полагаю, мы можем дать ему имя.
— Окей, — сказал Парк и неуверенно отхлебнул остывший кофе. — И как мы его назовем?
— Давайте назовем его Мистер Президент, — сказал доктор Радхакришнан.
У кабинета доктора Радхакришнана его ожидали двое мужчин. Это было необычно, особенно в такую рань; даже секретарь доктора появится не раньше, чем через полчаса. Одним из посетителей был доктор Артаксеркс Джекман собственной персоной, и вид у него был какой-то надутый и одновременно потрясенный. Второго, соломенного блондина лет сорока, доктор не знал. Костюм на нем был лучше всех, которые доктору Радхакришнану доводилось видеть к западу от Миссисипи — угольно-серая пара в широкую полоску, наводившая на мысли о Лондонском Сити. Оба при появлении доктора Радхакришнана встали.
— Доктор Радхакришнан, — сказал Джекман, — мы никого не застали и решили, что посидим здесь и дождемся вас. Познакомьтесь с мистером Сальвадором.
— Доктор Радхакришнан, знакомство с вами — удовольствие и большая честь, — сказал Сальвадор, протягивая руку. Он не носил украшений, помимо запонок; когда он протянул руку, из рукава пиджака показалось ровно столько манжета — белого, без узоров — сколько нужно. Он не попытался на американский манер сокрушить ладонь доктора в своей. Выговор у него тоже был явно не американский, но понять, какой именно, не представлялось возможным — акцент был неотслеживаемый, как требование выкупа.
— А вы ранняя пташка, — сказал доктор Радхакришнан, приглашая мистера Сальвадора в свой кабинет. Джекман уже откланялся — медленно и неохотно, бросая взгляды через плечо.
— Не более вашего, доктор Радхакришнан, и определенно не столь близок к небу, — сказал мистер Сальвадор. — Джетлаг не давал мне спать, и я решил, что могу приехать пораньше, коли так.
Доктор Радхакришнан налил ему кофе. Сальвадор некоторое время держал кружку перед собой, исследуя ее, как только что откопанную амфору — словно он никогда не видел, чтобы кофе подавали в чем-то помимо чашки с блюдцем.
— «Команчи», — прочитал Сальвадор надпись на кружке.
— Название футбольной команды этого учебного заведения, — сказал доктор Радхакришнан.
— Ах да, футбол, — сказал Сальвадор, что-то смутно припомнив. Он выказывал все признаки человека, который только что прилетел из другого полушария и пытается проникнуться местной культурой. — Верно, это ведь глубоко футбольная территория. Пилот сказал мне, что здесь горное время. Это так?
— Да. На два часа позже нью-йоркского, на час раньше лос-анджелесского.
— До сегодняшнего утра я даже не подозревал о существовании этого часового пояса.
— И я — до приезда сюда.
Сальвадор пригубил кофе и вырямился — сама целеустремленность.
— Ну что ж, я бы с радостью продолжил удовлетворять свою страсть к светской болтовне, но нехорошо тратить ваше время, а напускать таинственность было бы оскорблением для вас. Насколько я понимаю, вы лучший в мире нейрохирург.
— Лестно, но не совсем соответствует истине. Учитывая то обстоятельство, что я не провожу операций, мне не следует даже претендовать на этот титул.
— Вы, однако, посвятили свою карьеру исследованиям?
— Да.
— Это довольно распространенный среди лучших медицинских умов выбор. Познание нового требует много большего, чем практика, не так ли?
— В целом — да.
— Итак, насколько я мне известно — и поправьте меня, если я скажу какую-нибудь глупость — вы разрабатываете процесс, который позволит реабилитировать пациентов с травмами мозга.
— Далеко не с любыми травмами, — сказал доктор Радхакришнан, выбрав самый осторожный подход, однако мистер Сальвадор не выказал никаких признаков разочарования.
— И как я слышал, вы имплантируете в поврежденный участок мозга некое устройство. Оно соединяется с нервным веществом, замещая поврежденную ткань.
— Это так.
— Помогает ли оно при афазии?
— Прошу прощения?
— При нарушениях речи, вызванных, скажем, инсультом?
Доктор Радхакришнан потерял под ногами почву.
— Я знаю, что такое афазия, — сказал он. — Но мы экспериментируем на бабуинах. Бабуины не разговаривают.
— Предположим, что разговаривают.
— Гипотетически это будет зависеть от степени и типа поражения.
— Доктор Радхакришнан, я был бы вам очень признателен, если бы вы прослушали вот эту кассету, — сказал Сальвадор, извлекая из кармана микрорекордер.
— Что за кассета?
— На ней записан мой друг, который недавно заболел. Он перенес инсульт прямо на работе. И вышло так, что как раз в этот момент он надиктовывал письмо на кассету.
— Мистер Сальвадор, извините меня, но к чему вы клоните? — спросил доктор Радхакришнан.
— Вообще-то ни к чему, — добродушно сказал Сальвадор, как будто они продолжали болтать о пустяках.
— Вы хотите услышать мое профессиональное мнение?
— Да.
У Радхакришнана была заготовлена речь для подобных случаев: о святости взаимоотношений доктора и пациента и о том, что он и помыслить не может о том, чтобы поставить диагноз, не потратив хотя бы несколько часов на обследование больного и не изучив целую кипу бумаг. Но что-то не позволило ему ее произнести.
Может быть, простецкая, бесцеремонная манера мистера Сальвадора. Может быть, его элегантность и очевидный статус представителя высшего класса, заставляли устыдиться при одной мысли о такой чепухе, как пустые формальности. А может быть, дело было в том, что мистера Сальвадора сопровождал лично Джекман, который бы палец о палец не ударил, не будь тот действительно важной персоной.
Мистер Сальвадор воспринял молчание доктора Радхакришнана как знак согласия.
— Первый голос, который мы услышим, принадлежит секретарше моего друга, обнаружившей его после удара, — и он запустил кассету. Качество звука было на ахти, но слова звучали разборчиво.
— Вилли? Вилли, ты в порядке? — голос секретарши звучал приглушенно, почти благоговейно.
— Звони, — приказ прозвучал неоконченным; человек хотел сказать «Звони такому-то», но не смог вспомнить имя.
— Кому?
— Проклятье, звони ей! — голос у мужчины был глубокий, дикция безупречна.
— Кому?
— Скутеру — три будильника.
— Мэри Кэтрин?
— Черт, да!
— Собственно, это и все, — сказал мистер Сальвадор, выключая устройство.
Доктор Радхакришнан поднял брови и глубоко вдохнул.
— Ну что ж, основываясь на одном свидетельстве, трудно…
— Да, да, да, — сказал мистер Сальвадор слегка раздраженным тоном, — трудно делать предположения, по записи невозможно судить наверняка и все такое. Я понимаю вашу позицию, доктор. Но я пытаюсь вовлечь вас в совершенно абстрактную дискуссию. Может быть, лучше было бы встретиться за обедом, а не в столь формальной обстановке. Можно устроить и обед, если он поможет вам должным образом настроиться.
Радхакришнан чувствовал себя полным дураком.
— В Элтоне — не так-то просто, — сказал он. — Если только вы не фанат чили.
Мистер Сальвадор расхохотался. Смех прозвучал натужно, но доктор все равно оценил учтивость.
— Говоря совершенно абстрактно, — сказал он, — если инсульт затронул лобные доли, больному грозит изменение личности, и против него мое устройство бессильно. Если эта часть мозга не пострадала, то ругательства, возможно — просто признак раздражения. Ваш друг, могу побиться об заклад, человек успешный и могущественный, и можно вообразить, как чувствует себя такой человек, оказавшись не в состоянии произнести простую фразу.
