В пластиковую дверь туалета постучали.
— Есть тут кто?
— Нахер пошел, — рефлекторно отозвался Флойд Уэйн Вишняк. Сердце его заколотилось — а вдруг это коп? Но нет. Просто какой-то сторонник Коззано. Вишняк вернул пистолет в кобуру под ветровкой и принялся застегиваться, гадая, есть ли у этого грубияна друзья, крупный ли он парень и стоит ли того, чтобы с ним подраться. Выйдя наружу, он увидел коротышку в костюме в компании маленького мальчика, который подпрыгивал на месте, сжимая промежность руками.
Нахер все это, понял Вишняк. Он бросил трейлер и отправился в дорогу с деньгами в кармане, пикапом и пластиковым пистолетом. Ему следовало свыкнуться с мыслью, что он теперь другой, что теперь он поднялся над рутиной и стал выше бессмысленных склок за доступ к сортиру.
«Маккормик Плейс» было гигантским прямоугольным черным сооружением с толстенной крышей, далеко выступающим над всеми четырьмя сторонами здания. Справа от Вишняка, идущего к нему по парковке, тянулась Лейкшор Драйв, а слева раскинулся небольшой залив озера Мичиган; за ним виднелся полуостров с частным аэропортом, с которого взлетали и на который садились маленькие самолеты. Яхты богатых и влиятельных качались на воде всего в нескольких ярдах от личных джетов еще более богатых и влиятельных, и Вишняку было совершенно ясно, что если ты принадлежишь к определенному кругу, то тебе не грозят никакие проблемы с парковками и даже с собственно машинами.
По мере удаления от Грант-Парка поток пешеходов делался все гуще и гуще. На южной окраине парковочного пространства все эти люди в едином порыве устремлялись по широким ступеням к подземному входу в «Маккормик Плейс». Подходы были забиты народом и толпа скорее сочилась, нежели текла вниз по лестнице. Медленно продвигаясь вперед, Вишняк увидел впереди металлодетекторы, обрамляющие каждую дверь.
Он мгновенно перепугался до усрачки. Сердце забилось так часто, что правильнее было сказать — завибрировало, как двигатель грузовика на холостом ходу, и он вспотел, как свинья. Вечер, однако, стоял жаркий и влажный, на нем была ветровка, так что у него были все причины потеть.
Глянув вверх, он увидел изнанку нависающей кровли «Маккормик Плейс», поддерживаемой паутиной черных балок. В эту паутина была вплетена едва заметная отсюда сеточка тонких красных нитей — система труб, по которым вода поступала к автоматическим дождевальным установкам. Спускаясь по ступеням вместе с пылающими энтузиазмом сторонниками Коззано, Вишняк задумался над тем, пришло ли еще кому-нибудь в голову посмотреть наверх, чтобы заметить все эти скрытые соединения и сети, незаметно пронизывающие всю окружающую структуру.
И вот он уже перед самым металлодетектором — его толкали в спину и ему оставалось только покориться воле толпы и давлению историю и шагнуть вперед.
Ничего не произошло. Шагая вместе с толпой по главному холлу Общенационального Межгородского Собрания Уильяма Э. Коззано и с каждым шагом становясь все невидимее и анонимнее, он испытывал гигантское облегчение, которое выразилось в ярко-зеленом свечении его мониторов в Оке Ки и штаб-квартире «Огл Дата Рисеч» в «Пентагон плаза».
Общенациональное Межгородское Собрание являлось политическим съездом во всем, кроме название, и следовало присущим съездам протоколам. Один из этих протоколов определял иерархию представлений. Невозможно было допустить, чтобы номинант просто выходил на сцену и начинал говорить. Сперва его должен был кто-нибудь представить. Желательно, чтобы это была очень важная персона. А любой, кто был достаточно важной персоной, чтобы представить номинанта, никак не мог, по той же самой причине, появиться вот так, по-простому, перед публикой и начать говорить. Его должен был представить кто-то другой. Этот другой должен быть достаточно заметной фигурой, чтобы ничем не умалить важность представляемого…
В общем, достаточно сказать, что человек, появившийся этим вечером перед микрофонами был анонимен настолько, насколько это вообще возможно. Его задачей было привлечь внимание толпы. Прервать все разговоры, завязавшиеся между посетителями, стоявшими плечом к плечу в главном холле. После этого он представил олдермена, который представил бывшего мэра Чикаго, который представил бывшего губернатора штата Нью-Йорк, который представил кинозвезду, которая представила бывшего Государственного Секретаря, который представил Уильяма Э. Коззано. По мере подъема по ступеням этой иерархической лестницы гудение разговоров становилось все тише, а напряжение в толпе — все сильнее.
В холле собралось двадцать тысяч человек. Исходный список Собрания включал десять тысяч, но эти люди были не более чем статистическими абстракциями, которых собрали на улицах и привезли в город, чтобы они изливали наболевшее и представляли соответствующие демографические группы. Кто-то из них поддерживал Коззано, кто-то нет, и первые выражали свою поддержку в той сдержанной, рациональной манере, свойственной среднему человеку по отношению к политике и политикам. Иными словами, даже если они и могли проголосовать за Коззано, то уж точно не собирались писать его имя у себя на лбу и впадать в экстатические конвульсии при всяком его упоминании.
Поэтому Ки Огл привлек еще десять тысяч человек, готовых именно на это. Они обычно скапливались у самой сцены, оттесняя назад участников Собрания. Тот факт, что эти страстные поклонники Коззано не имели ничего общего с десятью тысячами средних американцев, всю неделю появляющихся на экранах не менее восьми телекомпаний, не был, разумеется разъяснен широкой публике.
Эта мобилизация, однако, оказалась весьма полезной для Флойда Уэйна Вишняка, который до сегодняшнего вечера просто не смог бы проникнуть в конференц-центр без бейджа с фотографией, полагавшегося участнику Собрания. У Вишняка его не было. Но точно так же их не было у остальных десяти тысяч фанатичных коззанистов, заполнявших сегодня холл.
Вдоль стен тянулись столы, заваленные символикой: транспарантами, наклейками на бамперы, бейсболками и значками. Вишняк ухватил пригоршню этого добра и украсился им как завзятый поклонник Коззано, каковым он в принципе и являлся. Он даже заполнил и прицепил на ветровку именную карточку «КОЗЗАНО В ПРЕЗИДЕНТЫ»: «ПРИВЕТ, МЕНЯ ЗОВУТ Шерман Грант». Сперва он оказался среди унылых, безгласных участников Общенационального Собрания, извергнутых во внешнюю тьму. Пока иерархия представлений росла и росла, приближаясь к вершине, он проталкивался между ними, пробираясь к центральной сцене.
Как и большинству государственных секретарей, тому, который представлял Коззано, не дали умереть естественной политической смертью. Он подал в отставку, или его заставили подать в отставку, или что-то в этом духе — не прослужив и половину срока. Все сходились на том, что произошло это по причине принципиальных разногласий, а стало быть, этот государственный секретарь имел репутацию человека принципиального, готового ради принципов поставить должность на кон. Самый подходящий образ для того, кто представляет Коззано.
Он произнес длинную и не слишком захватывающую речь о своей карьере в высоких политических сферах и том отвращении, которое вызвали в нем процветающие там коррупция и декаданс. Он настаивал на необходимости перемен. Наконец голос его подскочил на пару тонов и он принялся выводить толпу из коматозного состояния, в которое сам и загнал, и выманивать беглецов из уборных, и к тому моменту, когда он наклонился вперед, чтобы выкрикнуть в микрофон имя Уильяма Э. Коззано, его уже никто не слышал: это имя скандировали несколько тысяч человек.
Коззано вышел на сцену рука об руку с Элеанор Ричмонд. За ними следовала четверка помоложе: Мэри Кэтрин и Джеймс Коззано и Клерис и Хармон Ричмонд, тоже держащиеся за руки.
Вопли и звуки труб достигли такой громкости, что могли, казалось, расщеплять молекулы горячего воздуха, колыхавшегося под сводами холла. Кандидаты и их дети остановились в круге голубого света, который отделил их от внешнего мира — выцветшего, желтоватого, как гостиная полузаброшенного дома, в которой включили телевизор.
