Первую машину я приобрел еще в старших классах. Сегодня сам старый мистер Стерлинг вышел, чтобы заполнить мой бак, протереть стекло, проверить масло. Наш городок довольно старомодный, и у нас по-прежнему так принято.
Так вот, мистер Стерлинг — тот, кто заправил мою первую машину в начале шестидесятых — бросил один взгляд на указатель уровня, после чего сказал мне выйти и посмотреть. Я так и поступил. И будьте уверены — кончик мерника покрывало самое черное, самое грязное, самое густое масло, которое я только видел в жизни. Это был позор, мистеру Стерлингу не требовалось даже произносить вслух это слово. Я сам все понимал. Я понимал, что проехал слишком большое расстояние, не меняя масло. Я купил пять кварт свежего масла и отправился домой.
Рассказывая эту историю, Коззано шагал назад к гаражу, где его машина стояла на рампе. Он присел рядом с ней на корточки, сунул руку под днище и вытянул металлический поддон, заполненный черным маслом.
— Всего лишь несколько минут назад, когда я возился под брюхом машины, пытаясь слить из системы эту старую грязь, я понял, какая это точная политическая метафора. Наша политическая система в основе своей надежна, но за долгие годы ее забила грязь и слизь.
Коззано отнес поддон к верстаку, на котором стояла пустая пластиковая бутылка из-под молока со вставленной в горлышко воронкой. Он поднял поддон повыше и наклонил его, направляя поток масло в воронку.
— Разумеется, грязь и слизь имеют свойство въедаться. Через некоторое время они пропитывают все вокруг. И я понял, что роль кандидата в президенты ядовита во многих смыслах — некоторые из них очевидны, а некоторые не слишком.
Коззано поставил пустой поддон на верстак. Он взял со стеллажа металлический маслослив и канистру свежего масла. Он вставил маслослив в канистру, проколов покрытие, а затем слегка накренил ее, выпустив на ладонь несколько капель прозрачного золотистого масла.
— Вот это больше похоже на правду, — сказал он. — Вот такая выглядела моя обычная жизнь. А вот так… — он поставил канистру и похлопал по заполненной дрянью молочной бутылке, — она стала выглядеть после нескольких месяцев президентской кампании. Конечно, президент и Тип Маклейн играют в эту игру куда дольше меня. Не знаю, как они выдерживают.
Коззано вытянул ветошь из кармана и протер ладони.
— Что ж, меня ждут бургеры на ужин. Сон и дочь, с которыми мне предстоит познакомиться по-новому. Свежее масло, которое надо залить в машину. Затем, наверное, я прогуляюсь по городку, может быть, схожу в кино. И я знаю, что президента и Типа тоже ждут важные дела. Поэтому я не стану больше их отвлекать. Всем удачи и доброй ночи.
Трансляция из Тасколы переключилась на вид дома Коззано, который превратился теперь в силуэт на фоне цвета индиго с излучающими теплый свет окнами.
В пресс-центре Зек Зорн орал, взобравшись на стол. Кровеносные сосуды пульсировали у него на лбу, таком же багровом, как и все остальное лицо.
— Это просто отвратительно! — кричал Зорн.
Он тяжело дышал, пытаясь взять себя в руки.
— Это самый подлый, гнусный, коварный, грязный трюк за всю историю выборов!
Эл Лефкович, политолог президента, был спокойнее, бледнее и словно бы отсутствовал, как будто его оглушили ударом по голове, и его сознание отступило в неврологические глубины. Он говорил тише Зорна, в результате чего репортеры, напуганные перспективой быть забрызганными слюной, собрались вокруг него.
— Это было отвратительно. В сущности, мы наблюдали акт политического вандализма. Если бы Коззано просто объявил о выходе из гонки, было бы другое дело. Но он атаковал остальных кандидатов! Хуже того, он атаковал американский электоральный процесс как таковой! Очень печально, что его карьера завершается подобным образом.
Зек Зорн вдруг вернул внимание зала — он заорал:
— ВОТ ОН! — и наставил указательный палец на дверь.
Ки Огл только что вошел в комнату и сейчас с любопытством оглядывался вокруг, неуверенно моргая, как будто забрел сюда по ошибке, разыскивая мужской туалет, и никак не может понять, из-за чего весь этот тарарам.
Зорн продолжал:
— Может быть, вы потрудитесь объяснить, как собираетесь удалять имя Коззано из бюллетеней в пятидесяти штатах за четыре дня до выборов?
Лицо Огла приобрело озадаченное выражение.
— А кто говорил о бюллетенях?
— Коззано говорил. Он заявил, что снимается с гонки!
— О, нет, — сказал Огл, со слегка потрясенным видом качая головой. — Он ничего такого не говорил. Он только сказал, что его кампания закончена.
Зорн лишился дара речи.
Лефкович его сохранил.
— Простите меня, Ки, но по-моему, у нас проблема. Мы договорились об условиях этих дебатов. И вдруг эти ваши внезапные изменения регламента. Вы сказали, что вам нужно немного времени на выступление Коззано из Тасколы. И при этом вы утверждали, что он хочет сделать важное заявление. Я прав?
— Да, вы правы. Это мои слова, — сказал Огл.
— Единственной причиной, по которой Коззано было предоставлено время, была важность этого заявления. Он бы не получил его, если бы вы сказали, что он хочет поделиться критическими замечаниями.
— Верно, — сказал Огл.
— В итоге мы восприняли его слова, как заявление об отказе от участия.
— О, я должен извиниться, — сказал Огл. — Он ничего такого не имел в виду.
— Но если он не отказывается от участия, — сказал Лефкович, — то его заявление не было важным, и это означает, что вы получили дополнительное эфирное время под ложным предлогом. Вы обманули американский народ! И я уверен, что этот обман будет надлежащим образом вскрыт здесь присутствующими, а вас с Коззано ждет осуждение американской нации, уставшей от грязных приемов!
— Но ведь он сделал важное заявление. Как я и обещал. Никакого обмана, — сказал Огл. — Вы просто недопоняли.
— О чем вы говорите? — крикнул Зорн.
— Вы слышали его, — сказал Огл, — он объявил, что книга его сына вскоре будет опубликована. Что это, по-вашему, если не важное объявление?
ЧАСТЬ 4
Симфония «Воскресение»
57
Через четыре дня после сокрушительной победы Коззано спикер Палаты представителей перенес удар, находясь на вечеринке в частном клубе в Вашингтоне, конкретно говоря — сидя на стульчаке в мужском туалете. По рекомендации избранного президента семья спикера отправила его в институт Радхакришнана.
Здание напротив резиденции Коззано в Тасколе опустело примерно два месяца назад, и сейчас Коззано купил его. Ки Огл и некоторые из ближайших сотрудников въехали в него и превратили в штаб-квартиру на период передачи власти. Если дом Коззано был таскольским Белым Домом, то напротив него теперь располагался тасколький Исполнительный офис президента.
Ки Огл обставил гостиную кожаной мебелью от «Лей-Зи-Бой» и провел в ней всю середину ноября, валяясь, по его собственному выражению, «как куль с говном» — он болел гриппом, смотрел телевизор и наслаждался ничегонеделанием в первый раз почти за целый год. Это был прекрасный год. Он не только уничтожил кандидатов-противников, он заодно истребил конкурентов по электоральному бизнесу. Даже внушающий всем ужас Иеремия Фрил оказался в тюрьме. А кроме того, Огл обожал Рождество.
После Дня Голосования Огл, как глава переходного комитета, объявил трехнедельный мораторий на любую публичную активность. Элеанор Ричмонд, в свою очередь, пребывала дома, в Александрии — сходила на пару матчей школьной команды «Т.С. Вильямс» (Хармон-младший успел стать звездным игроком) и бродила по магазинам с Клэрис, выбирая одежду на инаугурацию.
В начале декабря Огл выпустил пресс-релиз, содержащий список переходной команды Коззано. Огл, разумеется, утверждал, что сам тщательно подбирал ее, и, разумеется, врал, но кто бы этим не занимался, работа оказалась выполнена на отлично: все члены команды были профессиональными, опытными, лишенными партийных предпочтений работниками, первоклассными специалистами в самом хорошем смысле слова. Все отличались незапятнанной репутацией и воспринимались как воплощение этичности. Утверждалось, что эти люди в течение года находились за сценой, работая в поте лица на избрание Коззано и составляя прогнозы. Это также ни в малейшей степени не соответствовало истине, но звучало прекрасно, нельзя было не признать — по крайней мере, главные СМИ признали и пели хвалу команде Коззано. Остальным хватало постановочных фото семьи Коззано, кидающих лопатами снег в Тасколе.
