— Вот блин, — единственное, что смогла выдавить из себя Дина в следующую пару минут.
Они испытывали 1g — обычное земное тяготение — впервые за год с лишним.
Голос Маркуса, который провел на орбите лишь несколько дней, напротив, звучал очень бодро. Судя по тому, что они слышали в наушниках, он отстегнулся от пилотского кресла и лазал сейчас по Капле-3, словно по Даубенхорну.
Айви и Дина несколько минут вообще не могли пошевелиться, и Дине какое-то время всерьез казалось, что она умирает.
— А вот можно ли упасть в обморок, если уже лежишь? — наконец поинтересовалась она.
— Оставайтесь на местах, — потребовал голос из Хьюстона, глухой и далекий, словно он орал на них снизу в рупор с расстояния в четыреста километров. — Падать придется далеко, до самого дна капли.
Падать придется далеко. Дина давно даже думать перестала о том, что существует верх и низ. Соответственно и понятие падения лишилось всякого смысла. На орбите ты все время падаешь. Но ни обо что при этом не ударяешься. Дина рискнула слегка повернуть голову и посмотреть «вниз», на решетку. Это сработало — ей пришлось срочно тянуться за рвотным пакетом.
День 333
Дюб всегда знал, что как родственник он отнюдь не подарок. Однако за последние два с половиной месяца на Земле он стал всерьез опасаться, что терпение его родных вот-вот окончательно лопнет, и причиной тому стала его страсть к жизни на природе.
До сих пор в его представлении хорошо провести время на открытом воздухе означало вальяжно выйти на балкон европейского отеля, выкурить там сигару и выпить рюмочку бренди. Обязанности астронома иной раз заносили его в различные отдаленные места наподобие вершины Мауна-Кеа. Там он всякий раз добросовестно выходил наружу, чтобы за пару минут произнести должные похвалы красотам открывшейся панорамы и чистому воздуху, чуть не отморозив при этом задницу, после чего возвращался в помещение и переходил к изучению изображений на экране компьютера. Походы, и вообще жизнь на природе, среди его родных попросту не были приняты — они предпочитали прочную крышу над головой, натопленные помещения, запертые двери и изобилие еды, которая варилась и жарилась в современной кухне, снабженной всем необходимым для этого оборудованием. Дюб не переставал восхищаться коллегами с кафедр биологии и геологии, у которых всегда был наготове плотно набитый рюкзак, так что они в любой момент могли сорваться в путь, к полной приключений жизни в разных экзотических местах. Но восхищаться предпочитал на расстоянии.
Пожив некоторое время с Генри в Мозес-Лейк, он, пусть и с запозданием, сделался сторонником активного образа жизни, а заодно — обладателем кучи первоклассного туристического снаряжения, которое ему вдруг очень захотелось пустить в дело. Повлияло на него и путешествие в Бутан. Перед этим он совершил длинный перелет с несколькими пересадками через Тихий океан, потом некоторое время прожил на авианосце — в тесном, многолюдном искусственном сооружении, не слишком отличающемся от места, где ему предстоит провести остаток дней. Затем на несколько благословенных часов Дюб шагнул из вертолета в разреженный, холодный, пахнущий соснами воздух Бутана, прокатился на королевском «лендровере» и взобрался на туманную гору, поразительно похожую на картинку с обложки музыкального альбома семидесятых. И даже успел поразмыслить над тем обстоятельством, что неспособен воспринять это место таким, как оно есть, а только в сравнении с подобными символами поп-культуры. Через несколько часов он снова оказался на авианосце вместе с Дорджи, Джингме и сотней других облачников, свезенных подобным манером из Бирмы, Бангладеш, Непала, различных штатов Индии, Шри-Ланки и мелких островов. Дюб был поражен контрастом между тем, как естественно и уместно молодые бутанцы выглядели на краю утеса у себя на родине, и их потерянным видом на крашеной стальной лестнице авианосца, среди представителей других стран Южной Азии — столь же колоритно одетых и столь же отчужденных от родной почвы, лишь пытающихся хоть куда-нибудь приткнуть свои бесценные культурные артефакты.
У него зародилась мысль, что неплохо самому побыть поближе к родной почве, прежде чем его запустят в такое место, где он будет таким же потерянным и отчужденным, как Дорджи и Джингме на борту авианосца «Джордж Буш». Она показалась ему вполне естественной. Но когда за чашкой армейского кофе в одном из кафетериев авианосца он поделился своими планами с Тавом, тот возразил:
— Ты сверхромантизируешь грязь.
Таву очень нравилось выступать в роли адвоката дьявола. Дюб уже не раз имел с ним беседы такого рода. Он лишь пожал плечами и сказал:
— Пусть даже ты прав. Что мне грозит, если я немного поковыряюсь в грязи, пока есть возможность?
— Столбняк?
— Перед поездкой мне сделали все необходимые прививки.
— Нет, Дюб, я серьезно. Меня ты этим не купишь.
— Не куплю? Чем же, по-твоему, я тебя пытаюсь купить?
— Идеей, будто люди предназначены жить в естественной окружающей среде. Гипотезой, что грязь только на пользу.
— Ну, наша эволюция очевидным образом происходила на природе. В каком-то смысле такая среда для нас именно что естественна.
— Но ведь мы уже эволюционировали, Дюб! Мы больше не животные. Мы развились в существ, способных создавать вот такое! — Тав обвел вокруг себя рукой, указывая на крашеную сталь авианосца. — И вот такое! — Он поднял свою чашку кофе и чокнулся с Дюбом.
— И ты утверждаешь, что это хорошо.
— По сравнению с тем, что тебя разорвут гиены? Разумеется, хорошо!
— Меня не разорвут гиены. Я просто собираюсь выбраться на природу.
Улыбка Тава выглядела несколько вымученной. «Не хочешь меня понять, да?» Он сказал:
— Послушай, ты же знаешь, что я думаю по поводу Сингулярности? Загрузки в компьютер?
— Я для твоей книги написал текст на обложку.
— Кстати, спасибо тебе.
Тав говорил об идее, что человеческий мозг можно, во всяком случае в принципе, оцифровать и загрузить в компьютер. И что рано или поздно это произойдет в больших масштабах. Быть может, уже произошло — и все мы живем внутри гигантской виртуальной реальности.
Дюб кое-что сообразил.
— Ты потому и пытал короля насчет реинкарнации?
— Отчасти, — согласился Тав. — Послушай, я просто хочу сказать, что, разделяй ты ту точку зрения, к которой я пришел уже давно, относительно…
— Иными словами, испей я отравы из чаши Сингулярности? — уточнил Дюб.
— Да, Дюб, тебе прекрасно известно, что именно это я и сделал, и тем самым навсегда распрощался с представлением, будто я — дитя природы. Я им никогда уже не стану. Я уверен, что сознание человека изменчиво почти до бесконечности и что люди за какие-то месяцы, если не дни, начнут чувствовать себя в Облачном Ковчеге как дома. Мы просто превратимся в другую цивилизацию, отличную от той, в которой выросли. Сама идея возвращения к природе будет начисто забыта. Тысячелетия спустя люди будут ходить в другие турпоходы — спать в каплях, пить растворимый сок, мочиться в трубочку, все как у предков.
— Для них, — заметил Дюб — это тоже будет возвращением к природе.
— Наверное, мы будем думать именно так, — кивнул Тав.
Дюб чуть не процитировал: «Кто «мы», бледнолицый?», но вовремя передумал.
Следующие несколько недель Дюб, следуя принятым на себя обязанностям, мотался по всему свету: участвовал в том, что фотограф Марио назвал «вылазками за живым товаром», и препровождал добычу в тренировочные лагеря для облачников, где им предстояло провести остаток земных дней за сложными компьютерными играми на тему орбитальной механики. Тависток Прауз тоже участвовал в нескольких вылазках. Все остальное время он писал в соцсетях на темы, которые озвучил на авианосце. Каждый раз, открывая его посты, Дюб поражался, сколько у них читателей. Тав уже породил целую волну последователей и приобрел репутацию незаурядного мыслителя в области социологии будущей космической цивилизации.
