Наизнанку (ЛП) - Рейнольдс Аластер

— И все же, — сказал Рамос, поворачиваясь, чтобы осмотреть каюту целиком и, как следствие, разрушенный корабль за ней. — Они пришли к этому.

Мергатройд прервал свой осмотр. Он стал похож на статую, изображающую человека, водящего пальцем по открытой странице журнала.

— Генри? — спросил я.

Он пробормотал: — О, боже милостивый.

— В чем дело, приятель?

Рамос и я подошли к нему и встали по обе стороны от него. Мергатройд прижал палец к журналу, как будто какое-то зловещее гипнотическое воздействие не позволяло его оторвать.

— Это журнал «Европы», — сказал Мергатройд.

Я тяжело кивнул, чувствуя скорее сожаление, чем удивление. Мне было жаль Рамоса, который до сих пор, должно быть, надеялся, что, хотя его хозяин и был казачьим ублюдком, он не был лжецом.

Но больше всего беспокоил не сам факт принадлежности корабля. Это была последняя запись в его журнале.

Я бы сказал, что написанное — или более точным было бы нацарапанное в ужасе и спешке:

По диагонали страницы, пересекая пустые страницы, виднелись бороздки, оставленные ногтями. Я смотрел на эти отметины, с трудом осознавая силу, с которой они были нанесены, и их абсолютную бесполезность. Это было хуже всего. Я не мог представить себе разум, настолько обезумевший от истерического ужаса, что он решил, будто книга — это вещь, за которую стоит цепляться. С таким же успехом можно было хвататься за воздух. И все же силы воли, стоявшей за этим актом отчаянной безнадежности, было достаточно, чтобы изуродовать журнал.

Я осторожно отодвинул Мергатройда от журнала.

Я закрыл его так нежно и тихо, как будто опускал крышку гроба.

— Мы заберем это обратно в лагерь, — сказал я. — Думаю, это может дать ответы на ряд вопросов.

Рамос проворчал: — Он ответит подробнее.

— Сначала мы должны выслушать версию Топольского, коронель. Возможно, у него есть… какое-то объяснение.

— Да. Объяснение, что он солгал нам, всем нам, о причинах этого безумия.

— Мы знаем только, что некоторые люди покинули «Европу», — предостерег я, чувствуя, как нарастает гнев коронеля, как обитатели подножия какого-нибудь дремлющего вулкана ощущают медленное, но пагубное пробуждение своего огненного божества. — Для этого могут быть причины. Вернулся человек, по-видимому, обезумевший… но и для этого могли быть причины. Болезнь. Возможно, вспышка, которая привела к отказу от этой экспедиции.

— Вы думаете… — начал Мергатройд. — Вы думаете… — Казалось, он замкнулся в себе, как сломанный автомат. — Вы думаете… это… то, о чем он говорил, вытащило его отсюда?

— Я думаю, мы не смеем строить догадки, Генри, — сказал я, пытаясь успокоить человека, которого я видел таким невозмутимым перед штормами, холодом и другими превратностями морской жизни. Храброго, надежного человека при любых обстоятельствах, кроме этого. — Опять же, когда мы вернемся в лагерь и обсудим это с мастером Топольским…

— Никаких обсуждений не будет, — сказал Рамос и направился в том направлении, откуда мы пришли, обратно в недра колесного парохода, держа мушкет перед собой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В быстрой последовательности произошло несколько событий.

Топольский и Дюпен показались из-за северного края одной из увенчанных башенками стен, между ними шел оживленный разговор. Дюпен плелся под огромным грузом геодезических приборов, навьюченный, как вьючный мул, в то время как Топольский беззаботно прогуливался, широко жестикулируя, а его шляпа съехала набекрень.

Рамос бросился им наперерез. Он держал мушкет наготове, но я не думаю, что этого было достаточно, чтобы вызвать у них подозрения относительно его настроения. Мы с Мергатройдом следовали за мексиканцем так быстро, как только могли, но там, где мы спотыкались и поскальзывались на камнях, Рамос оставался уверенным в себе, как будто все годы военной службы научили его преодолевать любую местность.

— Коронель! — Я спешил за ним, уже задыхаясь от напряжения. — Мы должны позволить ему изложить свою версию событий!

Рамос не слышал меня или не хотел слышать.

— Я думал, что он будет последним, кто воспылает духом из-за русского, — сказал Мергатройд, поспешая рядом со мной.

— У лояльности есть свои пределы, Генри. Боюсь, что мастер Топольский только что обнаружил предел возможностей нашего друга Рамоса.

— Мексиканец, похоже, готов разорвать его на части.

— Тогда хорошо, что доктор будет под рукой. Хотя надеюсь, что обойдется без отрывания конечностей. — Я подгонял его, как будто он меня сдерживал. — Да ладно вам, Генри! Возможно, мы так же убеждены в виновности Топольского в этом деле, но в Англии мы допускаем презумпцию невиновности, по крайней мере, до тех пор, пока не заслушаем подозреваемых.

— Но мы же не в Англии, не так ли? — заметил Мергатройд. — Мы в какой-то ледяной глуши!

К этому времени наши крики уже вывели некоторых людей из палаток. Мортлок изо всех сил старался нас догнать, как и герр Брукер и графиня Косайл. Та, подобрав подол юбки, прыгала с одного участка ровной земли на другой, смеясь про себя, как будто все это предприятие было каким-то легкомысленным развлечением.

— Дюпен! — крикнул Рамос. — Отойдите от мастера Топольского!

Теперь он был всего в сотне шагов от них и, несомненно, на расстоянии мушкетного выстрела.

— Что случилось, коронель? — крикнул Топольский. — Мы возвращаемся — разве этого недостаточно?

Рамос выстрелил один раз, пуля прошла над головами двух мужчин. Дюпен вздрогнул и выронил несколько своих вещей, которые со звоном разлетелись по камням. Рамос перешел на шаг и перезаряжал оружие на ходу, делая это с почти бездумной эффективностью, как будто его пальцы были опытными пехотинцами, которые больше не нуждались в указаниях высшего командования его мозга.

Рамос крикнул: — Все это ложь, Дюпен! Это затонувшее судно — «Европа». С этими людьми случилось что-то плохое, и он привел нас на то же кладбище!

— Коронель, — крикнул в ответ Топольский. — Не подчиняйся Коуду! Совершенно очевидно, что ты все еще страдаешь от последствий его операции!

— Он совершенно вменяем! — закричал я. — Мы с Генри видели доказательства! — Я поднял регистрационный журнал. — Они так и не выбрались из этой бухты, мастер! Вы привели нас сюда под ложным предлогом, что эти люди выжили в своей экспедиции!

— Все не так, как вы себе представляете! Я могу все объяснить!

— Это будет здорово, — пробормотал Мергатройд.

Я снова крикнул: — Тогда объяснитесь!

— Колесный пароход пропал сразу же после обнаружения лагуны. Они пытались войти в него или выйти из него — неясно, что именно, — и попали под влияние тех ужасных течений и ветров, с которыми так храбро справился наш дорогой Ван Вут, прежде чем встретить свой конец на этих скалах. — Топольский остановился. Дюпен, стоявший рядом с ним на коленях, рылся в обломках своего снаряжения. — Некоторые храбрецы из «Европы» стремились сохранить свои находки, и поэтому они поместили обрывки информации в запечатанные бутылки, которые попали в открытые воды и, по милости божьей, затем во владение перуанского торгового судна… — Он помедлил. — Мне продолжать?

— Почему вы не упомянули, что предыдущая экспедиция пропала? — спросил я, пытаясь придать процессу спокойный, рассудительный тон.

— Коуд, ради всего святого, разберитесь в причинах.

— Я пытаюсь.

— Вы считаете себя человеком науки. Моряки — давайте не будем вдаваться в подробности — глубоко суеверный народ. Они не являются образованными, современно мыслящими людьми, такими как вы и я. Даже лучшие из них, такие как Ван Вут, не смогли бы подняться над той низменной частью своей натуры, которая все еще находится в плену невежества. Каждое его решение было бы окрашено совершенно неуместным осознанием того, что гораздо менее боеспособный корабль под управлением гораздо худшего капитана потерпел крушение. — Он умоляюще посмотрел на меня. — Зачем мне было обременять беднягу такой ненужной вещью, если это не имело никакого значения?