Третье правило путешествий во времени - Фракасси Филип

Тарик вскидывает руки:

– Знаю, знаю. Я тоже здесь работаю, помните?

Бет кивает:

– Что ж, это мне от тебя и нужно. Психиатр у меня уже есть. Кстати говоря, мне пора заняться делом. Мой доклад ровно в девять. Успеешь с отчетом?

– Скоро будет готов. Добавлю свои заметки и отправлю файл целиком. – Тарик наконец входит в комнату отдыха и понижает голос: – Вы слышали о событиях в отделе нейронного протезирования?

Сделав глоток и наслаждаясь тем, как кофеин проникает в клетки уставшего тела, Бет качает головой:

– Нет. Но только что на моих глазах охрана вывела из здания Джерри Уилсона. Я подумала, что ничего хорошего это не предвещает. Что он натворил? Маленький корпоративный шпионаж?

– Нет, Бет. Я говорю не только о Джерри. Они распустили все чертово подразделение.

Изумленная Бет ставит чашку на стойку:

– Что? Всю группу? Это же примерно… шестьдесят человек. Они разработали значительную часть линейки медицинских препаратов «Лэнгана»!

Тарик пожимает плечами, на губах сардоническая ухмылка.

– Все, пока-пока.

– Почему? В этом нет никакого смысла.

– Вопрос не по моей зарплате. Вопрос к мистеру Джиму Лэнгану. И все же заставляет задуматься…

– Не волнуйся, наше финансирование они сокращать не собираются. Ладно, мне пора идти… – Бет поворачивается к стойке налить еще кофе и нечаянно врезается локтем в край. Кружка выскальзывает из пальцев и, грохнувшись на бетонный пол, разбивается на мелкие осколки, кофе растекается темной снежинкой. – Черт!

Тарик опускается на колени и начинает собирать осколки:

– Я тут приберу. А вы занимайтесь делом.

Бет закрывает лицо руками, пытаясь сдержать внезапный прилив эмоций, ее глаза, что удивительно, наполняются слезами.

Возьми себя в руки, Бет.

– Черт возьми. Мне так нравилась эта дурацкая кружка.

Тарик встревоженно поднимает голову:

– Что с вами?

Видя беспокойство в его глазах, Бет испытывает смущение, затем чувствует влагу на щеках и понимает, что, несмотря на все свои усилия, плачет. Сердито вытирает лицо.

– Все нормально. Черт! – Она выбегает из комнаты отдыха, оставив ошеломленного ассистента смотреть ей вслед.

Бет входит в свой кабинет – единственное обжитое помещение во всей лаборатории с коврами в восточном стиле на полу и огромным антикварным столом из темного дуба; включаются установленная по периметру подсветка и торшеры с бежевыми абажурами; их теплый свет куда приятнее глазу, чем заливающий лабораторию холодный белый. Бет опускается в кожаное рабочее кресло и закрывает лицо руками.

– Дура, дура, дура, – бормочет она, понимая, что ее авторитету не идут на пользу любые проявления эмоций в присутствии ассистента.

Рыдать над чертовой кофейной кружкой? Просто замечательная идея, Бет. А Колсон когда-нибудь плакал на работе? Из-за кружки? Тарик потому и сомневается в тебе.

Все сомневаются.

Три

Бет выходит из лифта на втором этаже. Кажется, он пустует, как, впрочем, и все здание корпорации «Лэнган»; в коридоре пугающе безлюдно.

Ей известно, что несколько расположенных на приличном расстоянии друг от друга дверей – это входы в лаборатории – такие же большие, как ее собственная, если не больше. Нейропротезирование занимает половину первого этажа в их крыле: громадное пространство, заполненное оборудованием, зонами тестирования, офисами и независимыми центрами обработки данных. Но случайный посетитель, взглянув на дверь отдела, подумал бы, верно, что за ней скрывается кладовка для метел.

Когда Бет и Колсон продали свою технологию Джиму Лэнгану, согласившись стать менеджерами проекта на постоянной основе, они очень радовались гарантированным льготам, высокой зарплате и финансированию разработки машины, однако сразу обратили внимание на странную атмосферу, царившую в огромной технологической компании.

– Так много всего происходит за закрытыми дверями, что невозможно понять, как это работает на самом деле, – заметил Колсон в конце первой недели, когда им только-только предоставили совершенно невероятное лабораторное пространство и оба все еще качались на волне радости и энтузиазма. – Такое чувство, будто мы перебрались в Пентагон.

В первый же день глава корпорации Джим Лэнган лично провел для них экскурсию по всему зданию, указывал на закрытые двери или целые закрытые зоны, произнося название отделов и заученный наизусть малоинформативный рассказ о задачах, которые там решались, и осуществляемых проектах. Фраза: «Конечно, это не подлежит разглашению» повторялась так часто, что Бет быстро сбилась со счета, сколько раз они с Колсоном обменивались за спиной старика выразительными взглядами.

И все же грех было жаловаться. Меньше всего им с Колсоном хотелось, чтобы компании ученых мужей и технических гениев спускались на лифте в их лабораторию и, потягивая кофе под праздную беседу, разглядывали машину, совали свои носы в случайно открытый файл или выборочную запись данных на мониторе.

Но от этого не становилось менее жутко идти по, казалось бы, абсолютно пустым коридорам. Утренняя перепалка с Джерри стала одним из редких случаев, когда она видела коллегу за пределами полугодовых корпоративных собраний – их обычно проводили в ротонде, рассчитанной на сотни человек, или в корпоративном же кафетерии (он почти всегда пустовал, поскольку большинство сотрудников питались у себя в кабинетах и лабораториях).

По правде говоря, общее число сотрудников и иные параметры компании Джима Лэнгана оставались для Бет загадкой. И доступ она имела только в две из трех частей главного вестибюля: одна вела в отделанные деревянными панелями коридоры крыла «технологии развития» (это название Бет узнала далеко не сразу), а другая – в центральное подразделение, которое, судя по всему, имело только три уровня; кафетерий и аудитория находились на первом этаже, а офис генерального директора Джима Лэнгана и других должностных лиц корпорации – на втором. На третьем Бет никогда не была.

Другое крыло подземного комплекса, как и многое в корпорации, было окутано тайной. До Бет доходили слухи, что там занимаются фармацевтикой, но Колсон всегда настаивал – и лишь отчасти шутил, – что там изучают корабли пришельцев. Он высказывал эту теорию с такой искренностью и воодушевлением, что Бет не могла сдержать улыбку.

Еще одно воспоминание, которое навсегда останется в ее разбитом сердце.

В конце коридора Бет останавливается перед двойными дверями из полированного дерева. На изящной медной табличке справа значится: «Форум».

Она на мгновение закрывает глаза, делает глубокий вдох, затем выдох.

Толкает створку двери и попадает в круглый зал.

Он слабо освещен бра, расположенными вдоль обшитых глянцевыми деревянными панелями стен. Толстый темный ковер заглушает любые звуки. Бет знает, что в комнате полная звукоизоляция, о чем вспоминает всякий раз, когда за ней закрывается дверь.

Примерно в середине зала расположен подиум, освещенный тусклым прожектором. За ним отгороженная зона с пустыми кожаными креслами, которую Бет всегда мысленно называла ложей присяжных. А в дальнем конце зала находится возвышение с низкой стенкой, за которой сидят три человека. Ждут ее. Как всегда. Она поднимается на подиум, встает там, где с потолка свисает маленький черный микрофон. Слегка поправляет его и ждет.

– Доброе утро, Бет, – говорит мужчина, сидящий справа.

– Доброе утро, – отвечает она.

Минута уходит на то, чтобы выровнять дыхание и заставить себя расслабиться. Тот, кто с ней поздоровался, – моложавый, по-плутовски красивый психолог по имени Джонатан Грир, единственный из троих, кого Бет хорошо знает. Впрочем, она на протяжении многих лет неоднократно общалась и с остальными.

Джонатан – клинический психолог (в просторечии психотерапевт), с которым ей приходится регулярно, каждую неделю, беседовать на протяжении заранее оговоренного времени. Поначалу ни ей, ни Колсону эта часть контракта ужасно не нравилась. Бет злилась. В конце концов, власть Грира практически бесконечна. Если он решит, что психическое здоровье какого-то сотрудника корпорации, по его любимому выражению, «не позволяет тому работать», беднягу немедленно отстранят до дальнейшего уведомления.