Бессмертные (сборник) - Ганн Джеймс

— Если бы ты внимательно слушал докладчиков на сегодняшнем собрании, то понял бы, что пенициллин бесполезен. Когда его только начали использовать, штаммов, имеющих к нему иммунитет, было в среднем около пяти процентов. Теперь же их девяносто пять процентов, и этот показатель продолжает расти.

Флауэрс подумал о деньгах, потраченных на исследования и производство антибиотиков, употребление которых привело к появлению еще более опасных штаммов бактерий. И теперь, чтобы их уничтожить, требуется искать новые, более сильные антибиотики.

— Как же мы сможем положить этому конец, — спросил Флауэрс, — если не наказывать таких спекулянтов при первой же возможности?

Доктор улыбнулся.

— Для того и существует наш комитет. Мы отказались продлить страховку Джона Боуна. Это приведет его в чувство. — Тут его лицо закаменело. — По крайней мере, мы надеялись на это до сегодняшнего дня.

— Что вы имеете в виду? — Флауэрс почувствовал, что бледнеет.

— До того, как Боун отпустил тебя.

Флауэрс с ужасом уставился на пять застывших, как маски, лиц.

— Он не отпускал меня. Я сбежал!

— Брось, Флауэрс, не трать наше время на эту чепуху, — нетерпеливо заявил председатель. — От Джона Боуна невозможно сбежать. К тому же у нас есть свидетельство — запись того, как ты его осматриваешь и назначаешь лечение!

— Но я-то сбежал! — перебил председателя Флауэрс. — Использовал ультразвуковое обезболивание и инъекцию неокураре, а затем сбежал…

— Замечательно! Сначала вылечил Боуна…

— Я дал ему пилюли из сахара…

— Все равно. Боуну они помогают так же, как и любое другое лекарство.

— Разве вам не понятно, зачем Боун послал эту запись сюда? Если бы я действительно лечил его, он сохранил бы такую запись, чтобы шантажом принудить меня к сотрудничеству в дальнейшем.

Члены комитета переглянулись.

— Возможно, мы бы приняли такое объяснение, — сказал председатель, — если бы не получили еще одно доказательство твоего легкомысленного отношения к Профессии и профессиональной этике.

Он включил проигрыватель. Флауэрс с недоверием слушал, узнавая свой голос, как он задает вопросы о медицине, взносах и социальных проблемах. Запись была умело отредактирована. Убийственное доказательство.

Хэл, — подумал он. — Хэл, зачем ты это сделал?

Хотя ответ на свой вопрос он уже знал. Хэл Мок беспокоился, что может не попасть в число выпускников. И чем меньше студентов было в группе, тем больше шансов становилось у Хэла.

Председатель что-то говорил ему.

— Ты подпишешь бумаги на увольнение утром. После этого ты соберешь свои личные вещи и покинешь Центр так быстро, как только возможно. Если когда-нибудь обнаружится, что ты практикуешь или каким-либо образом лечишь больных…

Когда председатель закончил, Флауэрс спокойно спросил:

— Что вы собираетесь делать с доктором Расселом Пирсом?

Глаза председателя сузились, и он повернулся к сидящему справа от него.

— Доктор Пирс? — переспросил он. — Но ведь он исчез тридцать лет назад, да? Он, должно быть, давно мертв. Если бы он все-таки оказался жив, ему сейчас было бы больше ста двадцати пяти лет…

Флауэрс перестал слушать его. Что-то оборвалось у него внутри, словно резанули скальпелем, и он понял, что слушать больше незачем. Человек всю жизнь ищет истину. Если ему повезет, то, прежде чем умереть, он успеет узнать, что абсолютной истины не бывает. У каждого из нас свой маленький кусочек правды, — подумал Флауэрс. И самая страшная ошибка — решить, что именно мы видим всю картину целиком. Медицина не может одновременно вмешиваться в политику и не нести за это ответственности. Доктор Пирс не может одновременно быть героем и злодеем.

Флауэрс наконец-то увидел статую божества с изнанки и понял — сохранить половину идеалов намного хуже, чем остаться совсем без них. Отец, — мелькнула мысль, — ты бы здесь не оказался. Прости, отец.

Он развернулся и вышел из комнаты. В холле административного здания был телефон. Он набрал нужный номер, подождал ответа, а потом что-то коротко и быстро сказал в трубку. Пока автопилот вел «Скорую» назад в Медицинский Центр, Флауэрс нашарил в своем чемоданчике пару таблеток амфетамина и проглотил их, как конфеты.

Но волна целеустремленной радости поднялась в нем до того, как начал действовать стимулятор. Конечно, замечательно быть неотъемлемой частью огромного общественно-этического механизма, но иногда человек должен следовать своим собственным убеждениям. И в этом случае огромному общественно-этическому механизму следует его остерегаться.

Даже обнаружив, что за ним следят, он не забеспокоился. В подземке он стряхнул с плеч приметную белую куртку.

— Эй, — обратился он к дежурному фармацевту, — здесь, должно быть, адски скучно по ночам. Наверное, тебя не раз и не два нестерпимо тянуло выпить чашечку кофе.

— Еще бы.

— Так вперед, — подбодрил его Флауэрс. — Я присмотрю за складом.

Фармацевт замялся, разрываясь между долгом и желаниями. И в итоге решил пойти, чтоб не выглядеть трусом в глазах студента.

Как только он ушел, Флауэрс, не медля ни секунды, отправился в хранилище, минуя аптечный склад. Массивная дверь была приоткрыта. В дальнем углу пряталась скромная картонная коробка. Ее содержимое оценивалось приблизительно в 10 миллионов долларов. Флауэрс сунул одну ампулу в карман, замялся, а затем вытащил оставшиеся одиннадцать из мягких гнезд — внезапно засомневавшись, что их стоит оставлять госпиталю…

— Спасибо за перерыв, — поблагодарил его фармацевт пару минут спустя.

Флауэрс на ходу отмахнулся от благодарностей.

— Всегда пожалуйста.

Перед закрытой дверью в экспериментальное отделение его остановил охранник.

— Вашего имени нет в списке, — рыкнул он, ведя пальцем по колонке имен в списке дежурств.

— Неудивительно, — заявил Флауэрс, тыкая в лист своим пальцем. — Эти придурки снова все перепутали. Пауэрс вместо Флауэрс.

Это сработало. Попав внутрь, он миновал банк крови с рядами живых хранилищ, банк органов с операционной и аппаратами искусственного кровообращения… Часть экспериментальных палат, отданная гериатрии, находилась в самом конце.

Жесткий больничный матрас почти не проседал под птичьим весом доктора Пирса. Флауэрс потряс его, но слипшиеся веки не распахнулись. Он набрал в шприц жидкость из ампулы, добытой из кармана, а затем ввел иглу в вену старика.

И с нетерпением стал ждать, сидя рядом с койкой в темной палате. Наконец веки доктора Пирса дрогнули.

— Доктор Пирс, — шепнул Флауэрс, — это я, студент. Помните?

Пирс едва различимо кивнул.

— Я постараюсь вас отсюда вытащить, вас и Лию. Она тоже здесь. Вы поможете?

Пирс снова кивнул, на этот раз увереннее. Флауэрс подвинул длинную каталку к койке и перенес легкого как перышко Пирса на нее, а затем взял простыню и накрыл его с головой.

— Вот мы и готовы.

Он снял каталку с тормоза и двинулся назад тем же путем, по которому пришел, минуя комнаты, скрывающие человеческие трагедии, через дверь, мимо озадаченного охранника. Тот, казалось, собирался что-то спросить, но не успел.

Когда они въехали в двери лифта, раздался тихий, похожий на шорох сухих листьев шепот Пирса:

— Что ты мне вколол, студент?

— Эликсир жизни. Разве это не справедливо?

— Справедливость узнать нелегко, слишком уж редко мы с ней сталкиваемся.

— Когда вам делали последнюю инъекцию?

— Тридцать лет назад.

Значит, — понял Флауэрс, — я снова ошибся. Вовсе не эликсир подарил этому человеку долгую жизнь.

— Вы говорили, что хотели бы отдать Лии свои глаза. Это правда?

— Конечно. Ты готов помочь?

Годы иссушили его тело, но не затуманили разум, подумал Флауэрс. Пирс мгновенно понял, о чем говорит Флауэрс.

— Я не уверен, — признался студент. — Шанс есть. Но мне придется оперировать одному и в большой спешке. Я мог бы взять органы в банке, но ей будет ненавистна сама мысль об этом. С вашими глазами все будет совсем по-другому.