Наизнанку (ЛП) - Рейнольдс Аластер

— Мастер Топольский сказал бы, что ему не нужно ваше согласие. — Скрепя сердце, мне пришлось бы согласиться с его мнением. Кроме того, что было бы более жестоким поступком? Позволить юноше испытать экстаз озарения или навсегда лишить его этого?

— Мой единственный долг — заботиться о благополучии экипажа. Ни при каких обстоятельствах я не согласился бы обращаться с Дюпеном как с поленом, которое можно сжечь ради нашего удобства.

— У всех нас есть свои убеждения, — ответил Рамос. — Единственное, в чем я уверен, так это в том, что у всех людей есть момент, когда их мнение может измениться.

— Только не у меня, — заявил я.

— Я бы не был так уверен.

Рамос подошел к столу, на котором в коробке из дюраллоевого сплава лежал аппарат для усиления мозга. Он открыл крышку и извлек двухлопастный аппарат с плотно прилегающей головкой и выпуклыми, похожими на наушники, индукторными модулями.

— Что вы делаете?

— Осматриваю аппаратуру. Сайлас, это случайно, что вы попросили перенести его в медицинский отсек? Ему было бы не хуже в его собственной каюте, где охранник не давал бы ему перенапрягаться. Тем не менее, церебральный усилитель находился в вашем распоряжении с тех пор, как мы покинули Терру.

— Поскольку это экспериментальное ментальное оборудование, его использование входит в мои обязанности. Уберите его сейчас же, пожалуйста.

Дюпен пошевелился. Его глаза превратились в щелочки, и он, казалось, уставился на предмет, который все еще был в руках Рамоса. Высунув руку из-под пластиловой простыни, он поманил к себе церебральный усилитель, словно это было видение самого рая, небесного града, пробивающегося сквозь облака.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Я должен получить его.

— Вы дурак, — несдержанно прорычал я. — Вы только еще больше распалили его!

— Как легко рушатся дружеские узы, — ответил Рамос.

— Это мучение! — возразил я.

— Настоящая пытка заключается в том, чтобы отказать юноше в том, чего он жаждет.

Дюпен напрягся, привстав с кушетки, на лбу у него выступили капли пота, а холодные глаза не отрывались от приза. — Всего минуту под усилителем, — сказал он. — Это все, что мне нужно!

— Ничто не имеет такого большого значения! — сказал я.

— Все имеет значение, доктор! Все имеет значение! О, пожалуйста, дайте мне это понять! — За этими блестящими бровями скрывался какой-то расчет на сделку. — Вы можете сказать, что это было слишком опасно, и я больше не буду просить! Но просто дайте мне одну минуту. Это все, что мне нужно. Я знаю это. Я могу решить проблему выворачивания, если только у меня будет эта минута. Тогда я могу указать вам путь…

Я нахмурился. — Путь?

— Путь, который вам нужен. Чтобы пройти по нему! Чтобы добраться до остальных!

— Остальных?

На губах у него выступила пена. — Других. Нет, не других. Нас. Чтобы связаться с нами. Чтобы помочь нам выбраться. Вам нужно мое решение. Вы нуждаетесь во мне.

— Если это облегчит его душевное состояние, — напомнил мне Рамос почти шепотом. — Неужели одна минута действительно принесет столько вреда?

— От этого люди начинают бормотать уже через сорок пять секунд, не говоря уже о минуте. Худшие из них умоляли скорее отправить их в камеры уничтожения, чем жить среди обломков собственного рассудка!

— Это его выбор. Через что бы он сейчас ни прошел, это, безусловно, превосходит все, что мог бы сделать усилитель.

Хладнокровная логика коронеля пробилась сквозь мою защиту. В этих терминах у дилеммы было только одно этическое решение. Если моей обязанностью как врача было не причинять вреда, то, отказав ему в усилителе, я нарушил бы самый фундаментальный принцип своей профессии.

— Тридцать секунд, — сказал я. — Это все, что я вам позволю. Большинство людей выдерживают этот период, хотя и с различными последствиями.

Рамос явно почувствовал, что со мной невозможно договориться. — Это правильный поступок, Сайлас.

— Вы вынудили меня пойти на это. Помни об этом.

— Это не должно быть на вашей совести.

— Хорошо, — резко сказал я.

Рамос подошел к мальчику. Когда он поднес церебральный усилитель на расстояние вытянутой руки, Дюпен бросился к нему, вырвал из рук коронеля и опустил на свою мокрую от пота макушку. Разумеется, ничего не произошло, поскольку усилитель управлялся с помощью набора пультов дистанционного управления, встроенных в портативную консоль, скрытую в откидной крышке контейнера из дюраллоя.

Я щелкнул первым из двух переключателей. — Питание церебрального усилителя.

От аппарата исходило жужжание и красное свечение.

Я отметил сигнальные лампочки на пульте.

— Питание стабильное. Держи его, Рамос.

Он обнял мальчика крепко, но осторожно. — Я здесь.

Взглянув на часы над столом, я нажал на второй переключатель. — Начинаю ввод.

Дюпен застыл, его челюсть напряглась, когда он запрокинул голову в экстазе возвышенного интеллекта.

Жужжание усилилось; красное свечение превратилось в сердитую пульсацию.

— Я вижу это… — Дюпен силился заговорить, его голос прерывался от благоговения и ужаса. — Ограничивающие петли… От A до H, от I до J, от J до A. Пересечение восточного участка с самим собой! Порядок расположения точек квинтуплета! Я не мог этого видеть, но теперь я это вижу!

— Спокойно, — пробормотал я, когда часы пробили четверть минуты.

— Сечения образуют тетраэдр! Тетраэдр гомеоморфен сфере! Достигнуто самопересечение!

Часы показывали двадцать пять секунд. Мой палец завис над переключателем, готовый отключить усилитель.

— Еще чуть-чуть! — закричал Дюпен. — Я должен проверить решение! У вас будет только один шанс сделать все правильно! У нас нет времени совершать еще одну ошибку…

— Дайте ему то, что нужно, — сказал Рамос.

— Нет, — сказал я, щелкая выключателем. — Тридцати секунд в этой штуке более чем достаточно. Для него это уже, наверное, целый час.

Дюпен в изнеможении откинулся на спинку кушетки, когда жужжание аппарата стихло, а красное свечение исчезло. Рамос убрал усилитель со спокойным выражением на лице.

— Этого было достаточно, Дюпен? Вы увидели то, что хотели увидеть?

Дюпен медленно задышал. Его веки затрепетали. Он провел костяшками пальцев по губам, смахивая пену. — Я видел это. Понял. Хотел убедиться… Его глаза наполнились слезами. — Вы должны были позволить мне убедиться! Если они найдут ошибку в моем анализе, они забудут обо мне!

— Я верю в вас, — сказал Рамос. — В вашем анализе не было ошибки. — Затем, с нотками страха в голосе. — Вы… помните это?

— Да! — воскликнул Дюпен. — Конечно, я…

Раздался стук. Я инстинктивно повернулся к двери, прежде чем внезапно осознал, что звук исходит не изнутри корабля, а снаружи. Он исходил с противоположной стороны маленькой каюты, со стороны портала во внешней стене.

Стук повторился.

Не говоря ни слова, я подошел к порталу. Его закрывал скользящий дюраллоевый щит. Я нажал на рычаг, и щит отлетел в сторону.

— Что случилось, Сайлас? — спросил Рамос, все еще с сочувствием глядя на мальчика.

Я выглянул через портал. Ада Косайл стояла совсем рядом. На ней был облегающий желтый скафандр старинного дизайна, который принадлежал эпохе хрупких кораблей и примитивной атомной энергетики. Нашивка миссии, флаги забытых наций. Она висела на внешней стороне «Деметры», одной рукой держась за поручень обслуживания, а другой медленно водя пальцем перед лицевым щитком. Ее лицо проплывало за зеркальной поверхностью шлема. Ее губы шевелились, и я читал их с легкостью сновидения.

Впусти меня.

Визор затуманился и очистился. За ним виднелись открытые глазницы, две вертикальные щели там, где должен был быть нос, а под ними — оскаленная пасть из зубов и костей.

Я кричал, пока мир не растаял.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Хорошо, — сказала Ада Косайл, все еще сидя передо мной на корточках в своем желтом нагрузочном костюме. — Ты снова в каюте. Я должна отдать тебе должное: ты придумал фантазию, которая не только объясняет все предыдущие… — Она восхищенно покачала головой. — Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы дозвониться до тебя. Помнишь, я говорила, что у нас было в лучшем случае двести часов? Зачеркни это. Сейчас мы рассчитываем на что-то около ста пятидесяти. Я потеряла тебя еще на два дня, Сайлас! Мы не можем допустить, чтобы это повторилось.