— Тогда, зачем вы это сказали? — спросила она уже тише.
— Потому, что это правда. Так, как он ее понимает.
Вика несколько секунд молчала. Потом посмотрела на него прямо.
— А вы? Вы тоже так понимаете?
Вопрос был неприятный. Но Иван не стал уходить в сторону.
— Я думаю, он так и считает. Что рядом с ним людям опасно.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Она опустила взгляд.
— Конечно. Это очень удобно. Решить за человека, что ему лучше. Уйти, а потом передать все через другого. Это, значит, тоже его забота?
Иван сжал челюсти, злясь внутри. Не на нее — на сам разговор, и на положение, в которое его поставила жизнь. Но ответил спокойно:
— Нет. Не забота.
Вика подняла глаза.
— Тогда что?
— Это честность. Удобней было соврать, или вообще не передавать ничего. Просто пропасть из вида, в надежде, что все само как-то рассосется. А это его способ защитить тех, кто ему дорог.
Она изучающе смотрела на него. Будто проверяла, говорит он чужими словами, или своими. Потом тихо спросила.
— Он правда так сказал?
— Нет. Это я уже от себя.
Вика впервые за весь разговор чуть заметно изменилась в лице. Не смягчилась, но как будто перестала видеть в нем только посыльного с плохой вестью. Они медленно пошли дальше по дорожке. Теперь молчание стало другим. Не неловким, а тяжелым.
Иван шел рядом, чуть сбоку, специально оставляя ей свободное пространство. Он видел, как она держится. Слишком прямо и слишком ровно. Так обычно держатся люди, у которых внутри уже все трещит, но они не хотят проявить слабость на глазах у посторонних. И ему неожиданно сильно захотелось сделать хоть что-то простое и человеческое. Взять за ее локоть. Сказать, что все образуется. Как-то утешить.
Но он ничего этого не сделал. Только тихо спросил.
— Может, присядем?
Вика кивнула. Они сели на скамейку под деревьями. Мимо, смеясь и громко разговаривая прошла компания молодых людей. Потом шум немного отдалился, и вокруг стало тише. Вика сидела прямо, безучастно глядя перед собой. Потом она заговорила ровно и без эмоций.
— Тогда, когда он позвонил в первый раз, только чтобы передать информацию деду. Он тоже сказал мне, что не вернется, и чтобы я не ждала. Я тогда подумала, что это из-за деда и его проблем… Теперь дед сказал, что все проблемы решены, а он все равно отказывается возвращаться и отказывается от меня…
Иван молчал.
— Значит, он все уже решил, — так же ровно продолжила она. — Не поговорил и не дал мне права самой выбрать.
— Он тебе это право как раз и оставил.
Она повернулась к нему.
— Каким образом?
— Он не держит тебя возле себя. Не дает обещаний. Не предлагает того, чего не может дать…
Вика посмотрела на него холодно.
— Вы его сейчас защищаете?
Иван чуть покачал головой.
— Нет. Просто объясняю, как сам понимаю.
Вика усмехнулась, но уже без злости. Скорее устало.
— Вы с ним чем-то похожи.
— Не сказал бы.
— Сказали бы. Просто не хотите.
Иван ничего не ответил.
Она посмотрела на его руки, на лицо. Потом отвела взгляд.
— У него хоть действительно все в порядке?
— Да. — ответил Иван и тут же поправился — Вроде бы да.
— Хорошо. — Кивнула Вика и тут же пристально посмотрела ему в глаза — Скажите, а зачем вы вообще согласились все это мне передать? Ведь я вижу, что вам тоже сейчас неприятно.
Вопрос застал его врасплох своей простотой. Он мог бы ответить — потому, что обещал это Юре. Потому, что так надо. Потому, что кто-то должен был. Но все это было не совсем то.
— Потому, что Юра мой друг, — просто сказал Иван. — И потому, что такие вещи надо всегда говорить в лицо.
Вика несколько секунд смотрела на него. Потом кивнула.
— Спасибо, что не по телефону.
Иван ничего не ответил. Они еще немного посидели молча. Потом Вика встала со скамейки.
— Мне пора.
Иван тоже поднялся.
— Тебя проводить?
Она сначала хотела отказаться, но посмотрела на него и вдруг сказала.
— До метро можно.
Они пошли обратно той же дорогой, уж не разговаривая. Но это молчание больше не было чужим. Между ними легло что-то тяжелое, нехорошее, но настоящее. То, чего не бывает между просто знакомыми.
У самого входа в парк Вика остановилась.
— Иван.
— Да?
— Если еще будут от него вести… позвоните, скажите сразу. Все как есть. Не увиливая и не смягчая. Вот как сегодня…
Он ответил после небольшой паузы.
— Хорошо, скажу.
Она кивнула и пошла к метро, не попрощавшись и не оглядываясь. Иван смотрел ей вслед чуть дольше, чем следовало. Потом отвернулся, достал сигареты и наконец закурил. Он стоял у ограды затягиваясь и не чувствуя вкуса, пока она не скрылась в подземном переходе, потом бросил окурок на асфальт, зло растер его каблуком и пошел в другую сторону.
* * *
Июнь 1988 года. Атлантическое побережье Панамы. Порт Колон (Кристобаль).
Колон встретил его сильной жарой и липкой духотой. Над причалами висел сизый дым. Где-то надсадно выл буксир. По разбитому асфальту между складами медленно ползли многотонные грузовики.
Молодой белый парень шел не спеша, с большой потертой сумкой через плечо. На нем была дешевая светлая рубаха, уже прилипшая от пота к спине, темные брюки и старые кроссовки. В кармане лежали паспорт на имя Санчо Гомеса Арриеты, чуть грубоватая морская книжка, несколько различных документов и свернутый листок с адресом конторы, который ему продали вместе с наводкой.
Контора пряталась в облезлом двухэтажном доме между пакгаузом и забегаловкой для портовой швали. На двери висела перекошенная табличка с выцветшими буквами. В небольшой приемной, крутился потолочный вентилятор, но толку от него было не больше, чем от картонного веера в бане. За стеной, на улице, время от времени кашлял бензиновый генератор. На стульях сидели трое. Один черный здоровяк в замасленной майке, с тюремной наколкой на шее. Второй — бледный, дерганый, с желтоватыми белками глаз и разбитой губой. Третий, едва слышно похрапывая, спал, откинув голову к стене, и от него несло ромом так, как-будто он пил его вместо воды
Из-за приоткрытой двери в кабинет послышался раздраженный голос.
— Следующий.
Парень окинул взглядом тех, кто уже был в помещении и поняв, что никто из них не торопится, вошел в кабинет. За столом сидел плотный мужик лет пятидесяти, в рубахе с закатанными рукавами. Лицо, обожженное солнцем, нос когда-то ломали и плохо вправили, усы седые, короткие. На столе — журнал, затетый штамп, кружка с черным кофе, пачка сигарет и стопка бумаг. На стене висел календарь с полуголой латиноамериканской певичкой, рядом маленький пластиковый Христос. Мужик мельком глянул на вошедшего, потом пригляделся уже внимательнее. Он смотрел даже не на лицо, а на осанку, руки, ноги, то, как тот остановился у стола и как держит себя в целом.
Так смотрят не на собеседника. Так смотрят на инструмент, решая — брать ли его в работу, или отложить в сторону.
— Документы, — коротко сказал он.
Парень молча достал из кармана и положил на стол паспорт и стопку остальных бумаг.
Мужик открыл паспорт, посмотрел фото, потом на парня.
— Санчо Гомес Арриета, — медленно прочитал он и поднял глаза на парня.
— Да. — кивнул тот.
— Колумбиец? — сверля глазами уточнил вербовщик.
— Да, — спокойно ответил тот, не отводя взгляда.
Усмешка у вербовщика вышла сухая.
— А по жизни ты кто?
— Моряк на биче (без рейса.)
Тот хмыкнул, перелистал морскую книжку, постучал пальцем по странице и снова поднял глаза.
— У тебя язык слишком чистый для портовой швали. И рожа явно не колумбийская.
— Отец был испанец.
— Галисиец? Баск? Или сразу архангел Гавриил?
— Галисиец, — ровно сказал парень, не обращая внимания на подначку.
Вербовщик еще раз посмотрел ему в глаза. И тут он на полсекунды задержался. Глаза парня ему не понравились сразу.
