— Ты хорошо лечишь людей, – ответил он, пожав плечами. – Вот и идут к тебе люди.
— Я заметила. Но откуда их столько?
— Аул большой, а лекарь у нас только один – старый Ахмед. Но он лечит травами и молитвами. А ты лечишь... по-другому. Люди всё быстро замечают и узнают.
Я вздохнула. Вот тебе и «погостила». Вместо спокойного отдыха в горах я открыла амбулаторный приём без записи, выходных. А приёмная врача – это дом фаворитки князя. Оплата – сушёные абрикосы и благодарности. Класс. Но делать нечего, не гнать же их, в самом деле?
— Ладно, – вздохнула я. – Пусть заходят по одному. Только попроси их не толпиться. И пусть моют руки перед приёмом. Объясни им, что такое гигиена. Если, конечно, получится.
Исмаил кивнул и вышел.
И всё, началось.
Ко мне шли с переломами, вывихами, ушибами, порезами, ожогами, сыпями и даже чирьями на заднице.
Последних было на удивление много.
К счастью, с зубами больше никто не приходил. Мальчишка, которому я удалила зуб, уже вовсю бегал по аулу и, кажется, забыл о том, что вообще был в моих руках.
Горцы вообще были народом крепким, зубы у них были в идеальном порядке. Горный воздух, родниковая вода, простая пища без сахара делали своё дело. У того мальчишки, видать, какая-то аномалия случилась. Или он просто грыз что-то, что не следовало грызть и занёс инфекцию.
Мои спутники тем временем обживались. Каждый по-своему.
Лизавета, бедняжка, проводила дни в молитвах и слезах. Она то плакала, то молилась, потом снова плакала, и так по кругу.
Пелагея пыталась её утешать, но безуспешно. Лизавета была убеждена, что мы все умрём в этих горах, что горцы нас продадут в рабство, а если не продадут, то нас съедят дикие звери.
Никодим Силыч, напротив, чувствовал себя прекрасно. Он нашёл с горцами общий язык. Как, я не понимала, потому что по-горски он не говорил, а горцы по-русски изъяснялись через пень-колоду. Но им это не мешало. Они сидели в тени под чинарой, пили чай, жевали какую-то смолу и что-то обсуждали, судя по жестам, политику, военные действия и цены на баранов.
Никодим Силыч был в своей стихии. Его бок, кстати, прошёл, и кажется, даже помолодел.
Пелагея, не найдя себе применения в медицинской сфере, при виде крови она грохнулась в обморок, начала учиться плести ковры. Её наставницей стала тётушка Фатима, и теперь Пелагея целыми днями сидела на пороге дома с деревянным станком и плела.
Получалось у неё, надо сказать, неплохо. Она даже начала находить в этом какое-то удовольствие и меньше причитать о нашей горькой судьбе.
— А что ещё делать-то? – рассмеялась она, когда я её спросила, как ей гостится. – Князь нас не отпускает, дороги опасные. Сидим тут, как птицы в клетке. Хоть ковры плести научусь.
Я покивала и оставила её в покое.
А через несколько дней моего «гостевания» Гайдар с какого-то перепугу начал за мной ухаживать.
Это было неожиданно. Я-то думала, что после моей выходки на площади он будет держаться от меня подальше, как минимум из гордости и злости. Но не-е-ет, я уж и позабыла, что горская логика работала иначе.
Утром Исмаил привёл к моему дому белого, как снег кона, с серебряной сбруей и седлом, расшитым золотом. Конь был прекрасен. Он косился на меня умным глазом и, кажется, оценивал, а достойна ли я на нём ездить, или сразу дать мне понять, что я не для него.
— Ой, какая красивая лошадка. А что она здесь делает? – спросила я. – Если что, я не ветеринар, лошадей лечить не умею.
Исмаил рассмеялся, а потом объяснил мне, с чего вдруг тут конь.
— Марья Арсеньевна, это подарок князя. И это не конь, а кобыла, зовут её Беляночка. Она из княжеской конюшни. Очень дорогая.
И тут я простите за скудность речи, офигела.
— Э-э-э… Но я не просила у него коня.
— Князь дарит. Прими.
— Та-а-к, а что, если не приму?
Исмаил посмотрел на меня так, будто я предложила поджечь аул.
— Не принять подарок князя, значит, смертельно оскорбить князя, – проговорил он. – А оскорбить князя, значит объявить ему кровную вражду. Ты хочешь кровной вражды с Гайдаром Черкасским?
— Боже упаси! – воскликнула я. – Конечно, не хочу!
— Тогда прими.
Скрипнув зубами и мысленно отматюгав Гайдара, коня, точнее, кобылу, я приняла. Беляночка оказалась смирной и умной лошадью и даже не попыталась меня укусить или сбросить, когда я подошла погладить её по морде.
Через час Исмаил принёс мне кинжал.
Маленький, очевидно, что женский и с рукоятью из слоновой кости, да ещё и с ножнами, украшенными бирюзой.
Лезвие было острым, как бритва. Я проверила, моментально порезала палец, едва только коснувшись.
— Князь говорит, что ты должна уметь защитить себя, – перевёл Исмаил смысл подарка.
Я раздражённо вздохнула и приняла. Кинжал отправился в сундук, к золотым цацкам, которые я не собиралась носить.
А вечером Исмаил принёс золото.
Я уже упоминала золотые слитки на цепях в сундуке? Так вот, Гайдар, видимо решил, что мне мало, надо ещё подарить.
Толстенные цепи, массивные браслеты, серьги, похожие на маленькие люстры и всё это сияло, сверкало и весило примерно, как я сама.
— Но зачем? – спросила я нервным голосом.
— Князь спрашивает, нравится ли тебе?
Я не знала, что вообще ответить на этот вопрос.
Золото всегда в цене. Если рассматривать с этой точки зрения, то, конечно, нравится. Если как украшения, которые надо носить, то безвкусица страшная! Но об этом я точно князю не сообщу, а то обидится и решит, что лучше меня скинуть со скалы.
— Передай князю, – заговорила я, тщательно подбирая слова, – что я очень тронута его вниманием и заботой. Но меня... э-э-э… украшения не впечатляют в принципе. Я цветы люблю Исмаил удивлённо моргнул.
— Цветы?
— Ага. Букет цветов. Понимаешь? Женщинам дарят цветы, это у нас такой обычай в Пятигорске.
Исмаил ушёл, кажется, в полном недоумении. Как можно променять золото на какие цветы?
А я осталась сидеть над грудой золота и думать: «Ну, хоть цветов попросила. Может, подумает, что я ку-ку и отстанет?»
Всё-таки я плохо знала кавказцев.
На следующий день князь явился лично. Просто возник на пороге моего дома. Высокий красавец в тёмной черкеске и руках он держал букет.
М-да.
Это был огромный цветущий репейник, выдранный с корнем!
Комья земли всё ещё осыпались с него прямо на пол. Репейник был прекрасен в своём безобразии – лиловые цветы, толстые стебли и листья размером с мою голову.
Он занимал весь дверной проём. Гайдар держал его обеими руками и смотрел на меня очень серьёзно, словно у нам намечался трудный разговор о делёжке имущества.
— Ты просила цветы, – проговорил он. – Вот. Самые большие и цветущие. Других в горах нет.
Я постаралась изо всех сил сохранить лицо и не заржать, не выругаться и вообще не изобразить какую-нибудь рожу.
Я лишь внимательно посмотрела на репейник. Где-то в глубине души я понимала, что это очень мило.
Похоже этот самый мужчина никогда не дарил женщинам цветы, а когда услышал мою просьбу, нашёл в горах самый большой цветок, выдрал его с корнем и притащил его мне. Это было трогательно, и одновременно смешно. А ещё немного пугающе.
— Спасибо, – пробормотала я, и голос предательски дрогнул. – Это... очень красивый букет. Самый необыкновенный и запоминающийся в моей жизни. Мне ещё никто и никогда не дарил… букет репейника.
— Репейник? – нахмурился он. – У нас его называют «колючий цветок».
— Очень подходящее название.
— Теперь ты всем довольна?
Какой-то вопрос с подвохом. Что он задумал? И что мне ответить?
— Я... э-э-э… да. Наверное…
Он кивнул и ушёл, оставив меня на пороге дома с цветущим репейником в руках.
Я стояла и смотрела ему вслед. Глядела на широкие плечи, узкую талию и мягкую, звериную походку. Репейник колол мне ладони, но я этого почти не замечала.
— Марья, твою ж за ногу! – выругалась на себя.
