Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна

— Народу нужно было только дать трибуну, папенька, — ответила я, подавляя смешок.

На самом деле мой метод был прост, как дважды два. Пока у нас не было реального потока клиентов, я сама создавала спрос. Мы с Софьей и Коко стали завсегдатаями театров и салонов. О, это было золото! Я слушала полушёпоты за веерами, ловила косые взгляды дам на балах, записывала в памяти, кто с кем слишком долго танцевал мазурку и чья карета задержалась у парадного входа дольше положенного.

Вернувшись домой, я превращала эти крохи информации в «жареные» тексты. Я была хирургически точна: не называла имен, путала детали, которые могли бы привести к дуэли, но оставляла ровно столько «пасхалок», чтобы всё общество понимало, о ком идёт речь. Это было искусство намёка. И — о чудо маркетинга! — я заметила невероятный побочный эффект: некоторые дамы начали специально громко шептаться… надеясь попасть в газету! Они просто боялись прийти в газету, и с этим тоже что-то надо было делать!

— Лиза, — окликнула меня Софья, когда отец ушёл в свой кабинет подсчитывать выручку (слышно было, как он там довольно крякает).

— Пойдём в сад? Я хотела… обсудить с тобой завтрашний выезд.

Мы вышли на дорожку, усыпанную пожелтевшими листьями лип. Софья, которая раньше интересовалась исключительно житиями святых и вышиванием крестиком, теперь выглядела необычайно оживлённой. В её руках была маленькая записная книжка.

— Знаешь, — начала она чуть смущённо, — вчера в театре, когда мы были в ложе Столпянских, я заметила, что графиня Орлова трижды поправляла левый перстень, когда мимо проходил поручик Ливен. Причём перстень был с изумрудом, а на ней было рубиновое ожерелье. Это же дурной тон, правда? И… подозрительно?

Я остановилась и с восхищением посмотрела на подругу.

— Соня! В тебе просыпается настоящий светский репортёр! Изумруд с рубином — это не просто дурной тон, это крик о помощи или о тайном свидании. Гравировка на кольце Ливена тоже была с зеленым камнем?

— Я не разглядела, — вздохнула София. — Но она смотрела на поручика так, будто он — последний кусок пирога в голодный год. Лиза, неужели ты напишешь об этом? О «зеленом камне в рубиновом море»?

— Гениально! Соня, это будет заголовок номера! — я обняла её за плечи. — Видишь? Ты тоже начинаешь это чувствовать. Мир — это не просто набор правил, это история, которую мы рассказываем.

— Мне раньше казалось, что всё это… пустое, — тихо сказала Софья, глядя на свои руки. — А теперь я вижу, как твоя газета оживила даже отца. Он вчера за ужином впервые за год не жаловался на боли в пояснице, а трижды пересказал шутку из твоей статьи про «провалившееся достоинство» кавалергарда.

— Потому что энергия, Соня, это валюта получше золота. А внимание — это самая дорогая энергия.

Мы шли мимо кустов шиповника, и я чувствовала, как в доме Вторых рождается новая легенда. Лизавета Платоновна, возможно, и не умела вышивать гладью, зато она умела вышивать судьбы города на газетных полосах. И самое забавное: никто из домашних даже не подозревал, что «голос народа» из писем в редакцию — это просто я, которая слишком хорошо выучила правила игры ещё в двадцать первом веке.

— Лиза, а если Столпянский догадается и выгонит тебя из газеты? — вдруг спросила Софья, помрачнев. Я усмехнулась.

— Аркадию Викторовичу нравится прибыль. Он явно какое-то время не поймёт, что происходит, и будет уверен, что уж точно не девица к этому привела! А пока у нас тираж растет, он будет смотреть на мои «фокусы» как на милую девичью забаву.

Мужчины в этом времени совершают одну и ту же ошибку: они недооценивают женщину, которая знает, чего хочет. Я сорвала сухой лист и пустила его по ветру. Пора было идти писать новое «письмо», на этот раз от «Анонимного любителя изумрудов».

Вечер и ужин тоже были пропитаны хорошим настроением, и я уже было представила, что так теперь будет всегда.

Мы только собрались по третьему кругу обсудить феноменальный взлет тиража, как двери столовой распахнулись с таким грохотом, будто их вынесли тараном. Влетела Марфутка — чепец на боку, глаза по плошке, в руках дрожащий мелкой дрожью поднос.

— Платон Сергеевич! Батюшка! Там… там ОНИ пожаловали! Генерал Почечуев! Говорят, по делу государственной важности и немедленно!

Отец вздрогнул, едва не выронив пенсне в варенье. Николай закатил глаза так глубоко, что я всерьёз испугалась за его зрение. А Софья мгновенно выпрямила спину, превратившись в безмолвное изваяние приличия.

Я же не знала, как реагировать, и пыталась вспомнить – не началась ли какая-то война?

В столовую, не дожидаясь приглашения, вплыл или, точнее, ввалился наш сосед. Аристарх Саввич Почечуев был персонажем, которого природа создала в минуту дурного настроения: приземистый, с багровым лицом, напоминающим переспелый томат, и усами такой длины, что они, казалось, имели собственную гравитацию.

Его мундир, густо увешанный орденами, трещал по швам, удерживая мощный напор генеральского живота.

— Платон! Дружище! — взревел он, игнорируя дам. — Слышал, твоя газетёнка стала популярнее французских романов! Весь Петербург только и шепчется: «Светский Петербург» то, «Светский Петербург» сё... Решил и я приобщиться к прогрессу!

Отец поднялся, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Аристарх Саввич, помилуйте, мы как раз ужинаем… Разделите с нами трапезу и семейный, так сказать, междусобойчик! Чем обязаны?

Генерал грузно опустился на стул, который жалобно пискнул под его весом. Он вытер пот с лысины огромным клетчатым платком и уставился на папеньку маленькими, заплывшими жиром глазками.

— Дело интимное, но общественное! Пиши, Платон: «Герой турецкой кампании, кавалер всех мыслимых знаков отличия, обладатель железного здоровья и стального характера ищет себе спутницу жизни. Молодую, кроткую, а главное, с приличным приданым, дабы продолжить славный род Почечуевых». Распиши ярко! Чтобы вдовы в очередь выстраивались!

Коко, сидевший рядом со мной, наклонился так близко, что я почувствовала запах только что проглоченного ягненка.

— Лиза, — прошептал он мне на самое ухо, едва сдерживая смех, — он такой же «герой», как я — балерина. В турецкую кампанию он командовал исключительно обозом со спиртом, а из «знаков отличия» у него только долги в Английском клубе, от которых даже у заядлых игроков волосы дыбом встают. Ни одна вменяемая вдова к нему на версту не подойдет — он промотал всё, включая имение покойной матушки.

Я посмотрела на генерала. Тот как раз пытался запихнуть в рот целый блин, рыжие усы воинственно топорщились. В моей голове, воспитанной на кейсах «Тиндера» и антикризисного пиара двадцать первого века, мгновенно щёлкнуло. Это был не просто неприятный тип. Это был идеальный «отрицательный персонаж» для моего следующего рекламного манёвра.

— Аристарх Саввич, — подала я голос, лучезарно улыбаясь. Все за столом замерли. Отец посмотрел на меня с нескрываемой тревогой: уж он-то знал, что если у меня блеск в глазах, значит, сначала ему будет стыдно, а потом придётся считать деньги.

— Какая чудесная мысль! Но зачем же нам обычное объявление? Это банально, это мелко для вашего масштаба!

Генерал замер, не донеся блин до цели. По его лицу было видно, что слово «масштаб» ему очень понравилось.

— Продолжай, красавица. Что предлагаешь?

— Мы сделаем целую серию публикаций! — я подалась вперед, азартно жестикулируя. — «Дневник старого воина в поисках любви». Мы создадим вокруг вас ореол неприступной крепости, которую должна взять штурмом самая достойная. Мы не будем писать о долгах… ой, простите, о «временных финансовых манёврах». Мы напишем о «широте души, не знающей границ в тратах на прекрасное»!

Софья под столом сильно ущипнула меня за ногу, намекая, что я перегибаю, но я лишь незаметно отпихнула её.

— Папенька, — я повернулась к отцу, — Аристарх Саввич станет нашим лицом рубрики «Завидные женихи империи».

Я знала, что это будет хоть и низкобюджетная, но бомба. Это станет первым сериалом. Тираж взлетит! Мы привлечем рекламу модисток, которые захотят одевать претенденток, и ресторанов, где генерал будет назначать «смотрины». В моей голове план уже выстроился в стройную цепочку: я напишу о нём так пафосно и нелепо, что это станет лучшей комедией сезона.