Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

С одной стороны весов лежал опустившийся, полубезумный маг-фанатик, живущий в грязи, нищете и ненависти ко всему живому. Для Морфина Гонта племянник-полукровка стал бы лишь объектом для издевательств, рабом или подопытным кроликом для опасных экспериментов. Он бы сломал психику Тома за неделю, превратив его в такого же озлобленного зверя. А то и просто прибил бы без всяких разговоров.

С другой стороны — богатые, чопорные маглы, которые вычеркнули «позорную страницу» из своей безупречной биографии. Они наверняка встретили бы внезапно объявившегося внука-подкидыша с ужасом, отвращением и отторжением. Особенно узнав о его «ненормальности», о тех странных вещах, которые происходят вокруг него. Для Реддлов он был бы живым напоминанием о позоре, о «сумасшедшей бродяжке», которая едва не разрушила жизнь их драгоценного наследника. Они бы сдали его в тот же приют на следующий день, или, что еще хуже, заперли бы в какой-нибудь закрытой лечебнице, чтобы не позорил семью.

Ни одна из сторон биологической родни Тома Реддла не была достойна того, чтобы называться его семьей. Гонты были опасны своей магической деградацией и фанатизмом. Реддлы — своим ледяным равнодушием и сословным высокомерием. Отдать мальчика любому из них означало бы своими руками толкнуть его в ту самую тьму, от которой мы пытались его спасти. Обречь на создание Темного Лорда собственными руками.

Я посмотрел на отца и дядю, сидевших напротив меня с усталыми, но решительными лицами. В свете лампы их черты казались резче, жестче. Я понял, что мы перешли Рубикон. Мы провели разведку, мы собрали факты, и эти факты кричали: «Нет!». Теперь ответственность за судьбу будущего самого опасного волшебника столетия лежала исключительно на нас. Больше не на кого было переложить этот тяжкий груз. Ни на Министерство, ни на Дамблдора, ни на родственников.

— Значит, вариантов нет, — тихо произнес я, нарушая затянувшуюся, звенящую паузу. Мой голос звучал глухо в тишине гостиной. — Никто из них не подходит. Мы одни в этом поле воины.

Роберт медленно кивнул. Он поднял свой стакан, допил остатки виски одним глотком и поставил тяжелое стекло на деревянный стол с глухим, окончательным стуком, прозвучавшим в тишине как приговор судьи:

— Да, сын. Мы одни. И нам придется решать, что делать дальше, потому что оставлять все как есть больше нельзя. Мы не можем оставить его гнить в приюте, зная, к каким тяжелым последствиям это приведет для его психики и магии. Но мы и не можем отдать его таким «родственникам», потому что это ничего не исправит. Круг замкнулся.

Глава 60. Родня из мира простецов

С момента того памятного разговора, когда Альберт окончательно принял реальность моего «пророческого дара» и, что важнее, объяснил нам природу защиты, встроенной в саму ткань магии предсказаний, в нашем доме воцарился новый, доселе невиданный порядок. Это произошло не сразу, не по щелчку пальцев, как в дешевых пьесах, а прорастало постепенно — вместе с растущими стопками заказов и пухнущим от банкнот сейфом.

Предрождественская лихорадка, когда мы с отцом и дядей работали на износ, пытаясь удовлетворить ненасытный, почти животный спрос маглов на «Монополию» и «Скрэббл», стала тем горнилом, в котором окончательно переплавились наши отношения. Успех был ошеломляющим, оглушительным.

Мы не просто заработали денег, закрыв дыры в семейном бюджете на годы вперед, — мы сорвали банк. И этот триумф, целиком и полностью основанный на идеях четырехлетнего ребенка, стал последним, железобетонным аргументом, разрушившим стену недоверия между поколениями.

Альберт, который раньше был лишь редким, почти случайным гостем в нашем лесном убежище, теперь практически поселился у нас. Его потертый дорожный саквояж занял постоянное место в гостевой спальне, на каминной полке появились его книги в кожаных переплетах, а сам он стал неотъемлемой частью нашей повседневности, словно так было изначально.

Дед, чья интуиция, отточенная годами службы в Министерстве, всегда была острее бритвы, быстро смекнул, что источник нашего внезапного процветания — не просто слепая удача или гениальность Роберта, а информация. Чистая, концентрированная информация о будущем.

Постепенно, день за днем, сформировалась своеобразная традиция «вечерних консультаций», как я про себя с иронией называл эти посиделки. После ужина, когда посуда была убрана, а в огромном каменном камине ровно гудело пламя, разгоняя зимний мрак, Альберт наливал себе травяного сбора, доставал блокнот в потрепанной обложке и, глядя на меня поверх очков своими проницательными глазами, начинал задавать вопросы.

— Руби, — говорил он с той особой интонацией, в которой искренний, почти детский интерес смешивался с холодным прагматизмом старого чиновника, привыкшего планировать на десятилетия вперед. — Как ты думаешь, что ждет нас через пять лет? Или через десять? Не в магическом мире, нет. В мире денег и стали. Есть ли у тебя видения относительно ситуации в Германии? Что будет с фунтом? Куда движется прогресс?

Поначалу отец заметно напрягался. Я видел, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник кресла, как деревенеет челюсть.

Роберт всегда панически боялся сам, по своей инициативе, расспрашивать меня о деталях пророчеств. Я физически чувствовал этот страх — животный ужас любящего родителя, который боится травмировать ребенка, заставив его пережить кошмарные видения войн, катастроф и смертей.

Психологический барьер стоял между нами прочной, незримой стеной: он видел во мне прежде всего сына, маленького мальчика, которого нужно оберегать от жестокости мира, а уже потом — носителя уникальных знаний.

Но ледяное спокойствие Альберта, его деловой, почти медицинский тон и моя готовность отвечать без истерик постепенно подтачивали этот страх. Видя, что я не бьюсь в припадках, не кричу по ночам и не плачу кровавыми слезами, а спокойно рассуждаю о росте тяжелой промышленности, о появлении пластика, реактивных двигателей и новых видах связи, Роберт начал оттаивать.

К Рождеству наши беседы у очага превратились в настоящий стратегический совет. Я учился виртуозно дозировать информацию, упаковывая свои знания из будущего в обертку «туманных, но верных пророческих озарений».

Я говорил им о том, что эпоха угля и пара уходит в прошлое, что будущее — за нефтью и электричеством. Что скоро мир накроет волна новых синтетических материалов, легких и прочных, которые изменят быт до неузнаваемости.

Я предупреждал, что в Германии зреет чудовищный нарыв, который неизбежно лопнет страшной войной, перекроившей карту Европы, и нам нужно быть готовыми к этому не только магически, но и финансово, чтобы сохранить семью и капитал.

Отношения между нами трансформировались окончательно и бесповоротно. Теперь за этим столом сидели не двое взрослых мужчин и несмышленый ребенок, а три равноправных партнера, объединенных общей целью.

И именно в этой атмосфере полного доверия и интеллектуального единства Альберт, дождавшись подходящего момента, выложил на стол результаты своего последнего, самого тщательного расследования, касающегося судьбы Тома Реддла.

— С боковыми ветвями Реддлов все ясно — это выжженное поле, — Альберт небрежно отмахнулся, словно смахивал невидимую пыль со стола. Его голос звучал устало, но с той категоричностью, которая не оставляет места для сомнений. — Я пробежался по их родственникам сегодня утром. Мне хватило пары часов.

Несколько аппараций, пара аккуратных Конфундусов для разговоров с болтливыми соседками и местными почтальонами. Результат предсказуем до тошноты.

Он поморщился, вспоминая свои визиты.

— Это все та же порода, что и дед Тома. Местечковые аристократы средней руки, которые мнят себя лордами, владея парой гектаров болота. Большинство из них сейчас переживает не лучшие времена: Великая депрессия и кризис сельского хозяйства ударили по ним достаточно сильно.

Они озлоблены, они считают каждый пенни и винят в своих бедах всех подряд — от правительства до иностранцев. Это закостенелые, консервативные жители глубинки, для которых вершина прогресса — воскресная проповедь в церкви.