Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей

Калитка была хорошая, кстати. Крепкая, на нормальных петлях, с деревянной вертушкой вместо щеколды. Я на неё посмотрел и подумал, что отец у неё, значит, мужик с руками.

Отец у неё умер. В восемьдесят девятом, что ли.

— Всё. — Людка перешла на шёпот. — Дальше не надо. Мамка проснётся.

— Понял.

— Пиджак твой.

— Оставь.

— Как оставь?

— Так. — Я сунул руки в карманы. — Вернёшь потом.

Она посмотрела на меня.

Она была не дура совершенно, эта девочка. Всё поняла за одну секунду: если пиджак остаётся у неё, значит, будет «потом», и я это сказал, не сказав.

— Ладно.

И вдруг быстро — очень быстро, испугавшись собственной наглости, — привстала на цыпочки и поцеловала меня сама.

И убежала во двор.

Я постоял у калитки, послушал, как хлопнула дверь в сенях, как что-то там стукнуло и мать её что-то спросила спросонья, и Людка ответила «сплю уже», — и пошёл домой.

Домой я шёл длинным путём.

Не потому, что романтика — просто мне не хотелось спать, вообще ни капли, и хотелось идти.

Двадцать два года, вот в чём дело. В шестьдесят восемь ты, отгуляв до трёх ночи, наутро складываешься пополам и три дня приходишь в себя. А тут я мог бы ещё раз сходить к реке и обратно, и потом на работу, и работать до вечера.

Я шёл по улице, руки в карманах, и улыбался как идиот.

Прикидывал.

Ремни надо на генератор нормальные, эти долго не проходят. Стекло в кабину — у Кочергина нет, но есть в райцентре, в «Сельхозтехнике», и надо думать, как туда попасть и с чем. Сиденье перетянуть — брезент бы найти.

И топливные фильтры. Бумажные, которые я продул, — они на две недели, не больше. Значит, к середине мая.

А середина мая — это сев.

Значит, надо до сева.

Вот об этом я и думал, идя ночью по спящему селу, — не про Людку, не про поцелуй, а про то, где к пятнадцатому мая взять два топливных фильтра.

И, честно говоря, был этим доволен. Потому что человек, который в три часа ночи после свидания думает про фильтры, — это человек, у которого всё в порядке с головой.

Дом Тюриных стоял на углу, там, где улица поворачивала к колодцу.

Обычный дом. Пятистенок, крыша шиферная, но с одного края шифер побит и заложен рубероидом. Забор целый. У калитки поленница, сложенная кое-как.

Я его прошёл бы и не заметил.

Но там кричали.

Я остановился.

Кричала женщина. Не звала на помощь — просто кричала, на одной ноте, а потом слов стало разобрать: она что-то говорила, часто и быстро, срываясь.

Потом заорал мужик.

Мат. Длинный, с оттяжкой, из тех, что идут волной и не кончаются.

Потом что-то упало.

Я стоял на дороге в темноте и слушал.

В доме напротив — у Кузнецовых — в окне на секунду шевельнулась занавеска. И опустилась обратно.

Крик продолжался. Женщина уже не кричала, а как-то подвывала, и мужик всё матерился, и что-то ещё раз упало, легко — то ли табуретка, то ли ведро.

И я, старый дурак, стоял и думал.

Думал я примерно следующее. Что лезть в чужую семью — последнее дело. Что если я сейчас перелезу через этот забор, то через минуту буду драться с пьяным мужиком в его собственном доме, и меня же и посадят. Что участковый живёт в трёх километрах, на центральной. Что у них там, наверное, и дети есть.

И ещё я думал — вот это самое поганое — что мне завтра к семи на работу.

Крик стал тише.

Потом стих совсем.

Я постоял ещё с полминуты. Тихо. Только собака где-то за огородами взлаяла и замолчала.

Ну и ладно, подумал я. Ну и слава богу.

И пошёл дальше.

Прошёл шагов двадцать — и остановился.

Обернулся.

Дом стоял тёмный. Ни одного окна не горело. Ничего не было слышно.

Тюрин, подумал я. Тюрин, Тюрин. Гошка Тюрин, кочегар. Который меня в воскресенье до крыльца дотащил и сказал матери «забирайте своё имущество».

Что-то во мне шевельнулось — глухо, на самом донышке, как шевелится больной зуб, когда на него ещё не надавили.

Я стоял и тянул за это.

Не пошло.

Ничего не пошло — просто пустое место в памяти, серая яма, и в ней где-то лежит то, что я знаю про этого человека, но достать я это не могу.

Постоял.

— А. — Я сплюнул. — Ну вас всех.

И пошёл домой.

Мать не спала.

Она сидела в кухне при свете керосинки — электричество не жгла из принципа — и штопала носок, натянув его на деревянный гриб.

— Явился, — уронила она, не поднимая головы.

— Мам, ты чего не спишь?

— А чего мне спать. — Она откусила нитку. — Сына жду.

Я сел на табурет и стал стягивать сапоги. Сапоги не шли — за ночь ноги отекли, что ли, — и я возился с ними долго и с матюгами про себя.

— Пиджак где? — спросила мать.

Вот у неё глаз. Три часа ночи, керосинка, а она сразу.

— Отдал.

— Кому?

— Мам.

Она отложила штопку.

— Тихоновой?

— Мам!

— Ага. — Мать воткнула иголку в клубок. — Тихоновой.

Я стянул наконец второй сапог и поставил оба к печке.

— Мам, — сказал я. — А Тюрины — это кто?

Она подняла голову.

— Которые?

— На углу которые. У поворота к колодцу.

— А. — Мать помолчала. — Гоша с Верой.

— Он на ферме кочегаром?

— Кочегаром. — Она сложила штопку в корзинку, аккуратно, по одной вещи. — А чего ты про них?

— Да так. Мимо шёл.

Мать посмотрела на меня.

Потом встала, взяла керосинку и понесла её к печке — то есть занялась делом, чтобы не смотреть мне в лицо.

— Он пьёт, — сказала она в сторону. — Он всегда пил, а последние года три вообще. Верка с ним мучается.

— Бьёт?

— А тебе зачем?

— Мам.

— Бьёт, — сказала мать. — Ну а чего ты хочешь. Пьяный он дурной.

Я сидел на табуретке в носках и смотрел, как она поправляет заслонку.

— И что, никто ничего? — спросил я.

— А что тут сделаешь?

— Ну, в милицию.

Мать обернулась.

И посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сказал что-то настолько глупое, что даже неловко.

— Петя, — сказала она. — Ты чего. Это ж семья.

— И что?

— Ничего. — Она задула керосинку. — В чужую семью не лезут. Она сама с ним живёт, никто её не держит. Захотела бы — ушла.

— Куда?

Мать не ответила.

Она постояла в темноте — я слышал, как она стоит, — и потом сказала уже совсем другим голосом, тише:

— Некуда ей уходить, Петя. Родители померли, брат в Абакане, у него своих пятеро. И дети.

— Сколько?

— Двое. Мальчик и девочка. Девочка маленькая совсем.

Она ушла за занавеску.

Я посидел ещё немного и тоже лёг.

Лежал на своей панцирной кровати, положив руки под голову, и смотрел в темноту, и спать не хотелось совершенно.

Думал я про Людку — про то, как она сжала мне рубашку в кулаках. Потом про фильтры, которых надо два и которых нигде нет. Потом опять про Людку.

И где-то на самом краю, уже проваливаясь, подумал: а девочку-то как зовут.

И заснул.

Глава 7

Второго мая было воскресенье, и я его проспал до девяти.

Проснулся оттого, что в окно било солнце, и минуты три лежал, соображая, что случилось с миром. Мир изменился радикально: за одну ночь он высох.

То есть не весь, конечно. Но улица за окном была уже не кисель, а просто грязь, а на бугре у Кузнецовых пробилась зелень — настоящая, наглая, ярко-зелёная.

Первое мая прошло, и включилась весна.

Мать была на дойке. На столе стояла кринка, накрытая полотенцем, и записка не записка, а так — она мне всегда оставляла что-нибудь на видном месте, чтобы было понятно, что она обо мне подумала. Сегодня это была миска с яйцами, четыре штуки, отваренные вкрутую.

Я съел все четыре, выпил молока и пошёл в мастерскую.

В воскресенье там никого не должно было быть.

Там было четверо.

Мужики сидели у ворот на брёвнах и курили. Мишка, Гнидин, ещё двое — Сорокин, кажется, и один незнакомый, молодой совсем.