Имя моё - любовь (СИ) - Брай Марьяна

Толкнула меня на лавку, двумя руками разорвала на груди платье и, выхватив ребенка у своей помощницы, почти бросила его мне на колени.

Одной рукой я придерживала его, второй собирала на голой груди обрывки платья.

— Вы что творите? — я не могла кричать просто от страха. Да и этот чертов тихий голосок даже я слышала едва-едва, не то, что эти…

— Корми, сказала, — Марика была уже пунцовой, как и орущий мальчик на моих руках. Он дрожал от крика, заливался что было сил.

Я подняла на нее глаза, и сердце ушло в пятки. Она стояла надо мной с огромным тесаком. Самодельный нож был черным, с прилипшими к острию остатками какой-то еды.

— Дай ему грудь, не спорь с ней, иначе и правда зарежет. А Фаба тебя свиньям скормит, — спокойно сказал мужик, все еще наблюдающий за происходящим с неизменным пресным рылом.

— Откуда у меня молоко? — попыталась я закричать, но бешеная баба с ножом подскочила, больно толкнула и снова дернула за края оборванного лифа. Грубо взяла голову ребенка и толкнула в мою грудь. Он вцепился в меня так, словно это было единственной возможностью выжить, будто он висел над пропастью, вцепившись в меня.

Мне стало дурно от всего происходящего, но жить хотелось больше, чем спорить с этими животными. Дети играли на полу, словно ничего и не произошло.

В груди что-то тянуло с такой силой, будто ее разрывает.

«Когда закончится этот ужасный сон?», — только и думала я. Но все было столь реально и последовательно, сколь и невообразимо страшно. Здесь присутствовала хоть и жестокая, но логика, которой нет во сне.

Я смотрела на все еще дрожащего от слез ребенка, на свою большую налитую грудь и чувствовала, как начинает ныть вторая. Двое близнецов, заметив, наконец, что маленький замолчал, облизываясь, потянулись ко мне. Один залез на колено и по-хозяйски принялся высвобождать вторую грудь, а второй пытался его откинуть и занять более удачную позицию.

— Эй, вы куда? — как можно добрее постаралась я отбиться от малышни. Но Марика с ножом дала понять, что кормить мне придется всех.

С трудом терпя укусы старших, я старалась рассмотреть все вокруг, но глазу негде было отдохнуть в этом страшном месте.

Вернулась та, которую мужик назвал Фабой. Она несла огромную бадью со снегом в одной руке и пару поленьев под мышкой второй. Бросила все у печи, скинула толстое, больше похожее на банный халат, пальто и села на лавку напротив.

Следом за ней вернулся тот, щуплый, с огромной охапкой дров. Дети, поняв, что хозяйка дома, попрятались за занавеской. Я опустила глаза и, наконец, кроме своей неузнаваемой груди, увидела свои руки. Белые, как молоко, тонкие и хрупкие, но в то же время натруженные. Я видела каждую косточку на своих пальцах и недоумевала, потому что за последние несколько месяцев сильно… можно сказать поправилась, да так, что пришлось снять кольца. Крепко сжав ладонь в кулак, уверилась, что рука моя.

— Забери их! — скомандовала Фаба, все так же глядя на меня. Марита послушно подошла и буквально оторвала от меня двоих своих отпрысков.

У меня кружилась голова от всего этого кошмара. Мысль теперь была только одна: уйти отсюда.

Глава 2

Страхов в моей жизни было не много. Но те, которые мне удалось испытать, не закалили меня. Продолжая верить людям, продолжая надеяться, что жизнь повернется ко мне лицом, я снова и снова наступала на грабли. Выросшая в детском доме и хорошо знающая, что правда не всегда полезна, я научилась притворяться. Мастерски, буквально вживаясь в то состояние, которое и требовалось изобразить. По мне плакал и «Оскар» и все подобные премии. Но не плакала я. Никогда. Потому что «ревунов» бьют, травят и причисляют к стукачам.

Не плакала я: когда меня обманул любимый, оставив «на полянке». Не плакала, когда под нажимом тетушки сделала аборт. Не плакала, когда оказалось, что детей иметь не смогу. Да, сердце разрывалось на тысячу осколков, ранящих каждый уголок души. Да, казалось, хуже уже не будет, но становилось. И я снова не плакала.

Плакали только мои денежки, мое здоровье и моя вера в людей. К сорока годам у меня не осталось ничего из этого списка. Родная тетка, которая «не имела возможности забрать к себе по причине плохого здоровья» после смерти родителей навестила меня в детском доме пару раз: когда нужно было сделать фото со мной для умирающей в далеком Хабаровске бабушки. И в день, когда я получала комнату в убогом общежитии.

Потом она ворвалась в мою жизнь, как ураган, потому что лишние руки в саду пригодятся. Я отшила ее через пару недель, когда она принялась приговаривать меня к церкви. Сначала я соглашалась и даже находила успокоение в этом. Но когда она начала агитировать за передачу комнаты этому приходу, хозяином которого был толстогубый, рыхлый, хоть и молодой еще поп.

— Поживешь и у меня. Квартира тебе отойдет, а вместе повеселее. Так и эдак, как ни крути, Анюта.

— Я не Анюта, тёть Надь. Я Аня, — недовольно бурчала я и получала от нее недобрый взгляд и очередное: «Бог дает смиренным.».

Потом появился Киря. Он тоже был детдомовский. Появился он не потому, что я раньше его не знала, а потому, что старше был года на три. Его знал весь наш лихой коллектив этого страшного места, где дети должны вырасти, получить минимальные знания о жизни и выйти в мир если и не полноценными, но все же членами общества.

Он вышел, но членом не стал: сразу попал на несколько годков в другое общественное место специального воспитательного характера. Только я об этом не знала.

Киря был красавчиком, балагуром и душой любой компании. Он даже мог не материться, если судьба закидывала его в приличное общество. В него влюблялись девочки из хороших семей, но он, еще не умея тогда отсеивать послушных, нарывался на их отцов и терял то зуб, то палец, то пару лет жизни.

Ко мне он заявился с цветами. Рассказал, что сдает свою комнату, а сам хочет переехать в Англию. К слову, одет он был как приличный тип из сериала, который ходит на работу, исправно платит налоги и играет по вечерам с парой карапузов.

Недолго я выбирала между ним и тетей Надей с ее смирениями. Продали мою комнату, переехали к его знакомому на пару дней, пока продастся его угол. И все. Больше я его не видела.

Зато увидела, как выглядят тесты на беременность, купленные на последние деньги. Два. Разных, как научила аптекарша. И, посетив туалет на вокзале, уселась на лавочку у церкви, чтобы принять Бога в сердце, а также надежду на эту самую Надежду.

Тетка молча отвела к врачу, и после недолгого осмотра и анализов проблему решили. Это потом я сложила два и два, получив в результате, что грехи — они кого надо грехи, а не всех. И тем более не Наденьки, приведшей меня на «богоугодное» дело.

Жила я потом в ее садовом домике. Приходилось лопатить землю, все лето содержать ее кур и свиней, которые, к моему удивлению, осенью переезжали в тот же храм, а далее, видимо, “во чрево коллектива заведения”. Зимой я жила там же. Для этого тетушка пригласила печника, чтобы поправил небольшую печурку, обшила дом утеплителем и, перекрестив меня и себя, вернулась в город.

Я научилась пилить и рубить дрова, воровать с дальних участков заготовки и даже вязать. Благо журналов по вязанию и шитью было предостаточно на чердаке. Из развлечений у меня было радио, украденное там же, где клубничное варенье, дрова, чужие кофты и свитера, распускаемые мною для будущего вязания.

Раба Божья Наденька приезжала ко мне раз в месяц, и мне полагалось для этого прочистить дорожку до основной дороги к станции, ибо она везла «несметное количество снеди» в виде пары куриц, пяти килограммовой упаковки макарон типа «ракушка» и кило сахара. Я встречала ее у вагона в одно и то же время, несла груз, угощала ее дома пустым чаем из листьев смородины, поскольку о богатстве в виде варенья она знать была не должна, иначе пришел бы мне трындец.

Потом провожала, выслушивая наставления, и, выдохнув, возвращалась в свой домик. Радуясь чахлой куре на ужин и доставая новый журнал, слушала по радио очередной аудиоспектакль.