Найденные судьбы (СИ) - Зауэр Елена

Это я, конечно, прибеднялась. На психологии я не спала. Психология, вообще, была одним из моих любимых предметов. Просто паника захватила меня целиком. Вот и вылетели все умные мысли из головы, оставив только неумные. Эту человеческую особенность нам тоже объясняла препод. Говорила, что, пока себя в руки не возьмёшь, рационально оценить ситуацию не сможешь. Ещё и дыхательные практики показывала. Только дышать правильно у меня сейчас совсем не получалось. Сбивалось дыхание.

«Оно и понятно, — оправдывала я себя, — сначала муж бросил, теперь ребёнка украли. Как тут взять себя в руки, когда хочется выть от бессилия».

Но повыть у меня не получилось. Пока я себя жалела да пыталась правильно дышать, чтобы успокоиться, тётка снова пнула меня, теперь уже метлой и прикрикнула:

— Ну, чего встала, рот раззявила. Тесто само себя не замесит! Пошла, говорю тебе! У неё дел не меряно, а она тут застыла, как статуя!

Тут нервы у меня сдали, и я закричала:

— Куда Вы дели моего ребёнка!

— Марьянка, не дури, — прикрикнула на меня тётка, — совсем что ли с дуба рухнула? Нету у тебя никакого ребёнка, у тебя и мужика-то никогда не было! Или был?

Тут тётка хитро прищурила глаза, пнула меня ещё раз в бок и проговорила:

— А ну, Марьянка, признавайся, был у тебя мужик-то али нет? Может, я не знаю о тебе чего? Что не уследила за тобой тётка твоя, да? Может тебя и замуж никто не брал в вашем селе, потому что ты порченая?

Я смотрела на тётку во все глаза.

— Чего вылупилась? У, зенки твои бесстыжие, — закричала вдруг тётка, — наблудила значит, да плод вывела. А теперь сюда к папаше явилась, чтоб помог пристроиться? Вот я и вывела тебя на чистую воду!

— Чегой-то ты тут раскричалась спозаранку, Меланья? — в дверном проеме показалась высокая старуха со всклоченными волосами, вся скрюченная, одетая в серую рубаху, подпоясанную веревкой.

— Да, вот, матушка, внучка то твоя оказывается порченная? — тётка, названная Меланьей, с какой-то злой радостью посмотрела на старуху.

— С чегой-то ты взяла, — старуха внимательно посмотрела сначала на меня, а потом уже на Меланью.

— Так сама же она мне сейчас раскрылась? Проснулась и орёт, где мой ребёнок? А какой ребёнок, если она и брюхатой-то не была? Спросонья-то и выболтала всё!

— Чего она тебе выболтала, дура? — старуха вздохнула. — Мало ли чего девке там во сне пригрезилось?

— Чегой-то я дура-то? — не унималась Меланья.

— Да, тогой-то и дура, что у девки грамота от лекаря Трофима Петровича имеется, что с мужиком она не была ещё, — старуха собралась уже, было, выходить, да задержалась, -—ну, чего встали обе. Печь не топлена, хлебы не замешаны, горница не прибрана, а ещё белье стирать барское, да штопки там накопилось.

— Бабушка, — кинулась я к старухе, — бабушка, ну ты-то мне скажи, куда я попала? И где моя доченька?

Старуха в изумлении посмотрела на меня, а потом вдруг лицо её изменилось, как-то помолодело, морщины расправились, глаза стали пронзительными. И старуха произнесла не своим голосом:

— Ты же сама хотела в прошлом пожить, Марина. Говорила, что тут лучше! Теперь тебе надо пройти этот путь!

— Какой путь? — переспросила я и тут же получила от старухи увесистую затрещину.

— Какой ещё путь? Совсем ты мне голову задурила, Марьяна! Иди лучше печь растопи да тесто замеси. Сон-то и сойдет с тебя.

За пределами чуланчика оказались достаточно просторные сени *, ведущие в жилое помещение: горницу **, или светлицу ***. Я не знала, как правильно. Конечно, в школе я учила историю, но вот устройство крестьянской избы в учебниках почти не описывалось.

Куда же я попала? Неужели и правда в какие-нибудь прошлые века? Вроде, засыпая в скорой, я о чём-то таком подумала. Но, блин, я же не это имела ввиду.

И память тела, о которой писали в тех нескольких книжках про попаданок, которые мне давали читать соседки по общаге, тоже ничего не подсказывала. Она просто молчала, как будто и не было совсем у этого тела никакой памяти. Уж как только я не напрягала свою мыслительную деятельность. А ведь надо было тесто ставить, да хлебы замесить, да потом ещё и испечь.

«Интересно, какой модели у них здесь духовой шкаф?» — подумала я, входя в эту просторную комнату, с названием которой я никак не могла определиться.

Первым, за что зацепился мой взгляд, стала большая русская печь, стоявшая прямо в центре помещения, рядом прямо на полу лежали дрова, а на лавке стояли глиняные горшки и кувшины.

Я чуть было не присвистнула от удивления. И мне снова захотелось себя ущипнуть, чтобы убедиться, что я не сплю. Я уже было собралась это сделать, как получила увесистый толчок в спину.

— Ну, чего замерла, засоня! Давай, что ли уже печь затопи, — прикрикнула на меня Меланья.

___________________________

Сени * (от старославянского «сень» - навес, укрытие) — часть избы типа нашей прихожей. Неотапливаемая пристройка под навесом, играет роль своеобразного барьера между улицей и жилым помещением.

Горница ** — чистая половина русской избы, светлая комната, в которой принимали гостей или отдыхали старшие члены семь.

Светёлка *** — наша героиня не знает терминологии прошлого, поэтому обозвала по ошибке горницу светлицей. Хотя, в однокомнатной избе, наверное, так оно и было. Но традиционно, светёлки — это такие небольшие светлые комнаты, располагавшиеся, обычно, в верхней части дома, часто под крышей. В светёлке всегда делали большое окно, обращенное на улицу. Это окно и крышу украшали резьбой.

Печь**** — на территории Руси глинобитные печи стали сооружать примерно в IX-X веках, привычный для нас вид русская печка приобрела к XVII веку, который и пытается описывать автор. Располагалась печь чаще всего в углу справа или слева от входной двери, иногда создавалось впечатление, что сама изба строилась вокруг печи, а не наоборот. Чаще всего избы, в отличие от господских домов, в те времена топились по-чёрному, так как у печей не было дымоходов (вроде как из-за бедноты и особого налога «с дыма»). Дым при этом скапливался внутри избы и выходил через дверь, окна и другие отверстия. Автор этот момент опускает, так как он не влияет на общее повествование.

Глава 3. Марина.

— А как? – не придумав ничего более путного, спросила я.

— Марьянка, не дури, — брови Меланьи свелись к переносице.

— Я не Марьяна, — предприняла я ещё одну попытку прояснить ситуацию и быстро затараторила. — Я - Марина, и я не умею печь топить и хлеб месить, и штопать я тоже не умею. А Вас, женщина, вообще первый раз вижу. Я на скорой ехала в роддом. Меня муж беременную ради любовницы бросил. У меня живот заболел, вот я скорую и вызвала, а там мне укол вкололи. Я заснула, а проснулась у вас тут, и не беременная. Где я? И где моя дочка?

На последних словах я расплакалась.

— Какая дочка, когда ты не рожала ещё? Откудова ты узнала, что дочка у тебя? — спросила Меланья. — Все-то ты, Марьянка, брешешь. Куда ты ехать-то могла? Кака - така скорая? Уколы какие-то? Видать вчерась ты хорошо к настойке клюквенной приложилась.

— Да, не вру я! — воскликнула я. — Мне на УЗИ сказали, что девочка у меня будет. Я и имя придумала уже. Ксения. Так мою бабушку звали.

— Слышь, маманя, иди сюда! Послушай, чего Марьянка бает! Свого дитёнка в твою честь назвать хотела, — крикнула Меланья старухе, которая что-то перебирала в сенцах.

— Какого дитёнка, Меланья? Ты чего, белены объелась? — старуха повернула к нам голову и внимательно посмотрела на Меланью.

— Почему в честь этой женщины? — спросила я. — Я про свою бабушку Ксению говорила.

— Так вот она и есть - твоя бабушка Ксения, — рассмеялась Меланья, указывая на старуху, — родная мамаша твоего забулдыги-папаши.

— Никакой мой сын не забулдыга, — взвизгнула старуха и кинулась с метлой на женщину. — Нормальный он мужик. Вон ты при нём, как сыр в масле катаисси. Кто тебе сапожки красные купил и душегрею мехом подбитую? А? Ну, а если и позволяет себе когда выпить браги в харчевне, так это же с устатку. Служба ж у него не лёгкая. Ты поди походи за княжескими лошадками, чтобы они холёными да довольными были! А?