Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана

И я решилась, раз уж сам спросил.

— Договоры на поставку материалов для ателье заключались на год ещё папенькой. С аптекой Краузе на основные ингре… смеси срок истекает через пять дней, с купцом Прохоровым на коллодий — через три. Их надо продлить.

Дядя поднял взгляд, и лицо его просветлело.

— Через три дня? Так завтра же и поедем.

Кажется, он готов был и прямо сейчас бежать, лишь бы исправить ошибки своей супруги.

— Погоди, дядюшка. — Я покачала головой. — Мне сначала надо разобраться, что и в каком количестве нужно. Оборот у ателье растёт, вероятно придётся говорить об увеличении поставок. Я сегодня сяду с бумагами, завтра зайду в «Светопись» — всё посчитаю. Вот после этого уже к купцам. Иначе разговор без точных цифр получится?

Дмитрий Александрович посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Как же разумно ты рассуждаешь, Катенька. Ты сейчас очень на Пашу похожа. — Он понурил голову, видимо уходя в воспоминания о своём брате, а потом вздохнул и снова поднял на меня глаза. — Как скажешь. Я готов, когда понадоблюсь.

Я почувствовала, как отпускает что-то внутри.

— Спасибо, дядюшка.

Он только махнул рукой. Но по лицу было видно, что доволен. Наверное, и сам рад, что может для меня сделать хоть что-то конкретное.

Был у меня ещё один вопрос, который за столом точно не стоило поднимать. Как изъять у Варвары Петровны хотя бы необходимую часть денег для того, чтобы первого марта с Шубиным за аренду рассчитаться? Я, конечно, и об этом спрошу, не постесняюсь. Но позже. А сейчас, когда за столом установилась тёплая семейная атмосфера, мне хотелось только одного: наслаждаться ею.

Мы поговорили о каких-то мелочах, я — о чае и о вкусном пироге. Дядя — о том, что Масленица скоро и что он уже справлялся у Корсакова о приглашениях на губернаторский бал. Корсаков обещал похлопотать. Я больше слушала, потому что для меня это был теперь вопрос, как встроиться в этот мир. Известие про бал меня встревожило. Там ведь танцевать надо.

— Дядюшка, — решилась я. — Я так давно не танцевала. Что, если я не справлюсь?

— Софья завтра приедет из пансиона, — ответил он. — Она тоже волновалась об этом. Приглашу вам учительницу по этикету. Лишнее повторение лишним не будет.

После чая я поднялась к себе, разложила на столе конторскую книгу, папку и отдельные листки с цифрами Карла Генриховича.

Но перед глазами всё ещё был самовар, а в душе — тепло от вечернего чаепития.

Что ж ты, Катя, не цеплялась за эту жизнь? И росла ты при живом отце, и дядя тебе не чужой. Я вот своих родителей просто не знала.

Тяжёлые времена были, когда родилась. Меня нашёл детдомовский дворник Игнат прямо в парке на скамье, когда шёл на работу ранним утром. Спасибо неизвестной матери, хоть в одеялко тёплое завернула, и морозы уже ослабели. В честь дворника я и фамилию получила: Игнатьева.

Но тут уж закон такой общечеловеческий: что имеем — не храним. Сколько раз я с жадностью смотрела на детей, капризно орущих на своих родителей… Да что там говорить…

Соберись, Катя, работать будем. А дядя… Дядю будем беречь и поддерживать.

И я склонилась над бумагами.

Писать в конторской книге я пока не рисковала. Почерк выдаст с головой.

— Нянюшка, — попросила я, — завтра, как пойдём в «Светопись», надо бы зайти куда-нибудь, купить прописи. И мне бы образец Катиного почерка и росписи.

Марфа понимающе кивнула и вышла.

Я взяла чистый лист и принялась переносить цифры. Рука устала быстро: непривычная работа, пальцы не слушались, строчки ползли куда хотели.

Вздрогнула, услышав скрип двери. Вернулась Марфа. В руках у неё было что-то тёмное — я сначала решила, что книга. Марфа подошла к столу и молча положила передо мной.

Небольшая тетрадь в тёмно-коричневом кожаном переплёте. На обложке — тиснёные инициалы «Е. В.» и маленький латунный замочек.

Я заметила, что пальцы у Марфы дрожат.

Щёлкнув замком, я раскрыла тетрадь.

Желтоватые страницы без линий. Ровные строчки — одна к одной, будто по линейке. Красивый уверенный почерк.

«Сегодня мы с папенькой ходили гулять на набережную. Встретили дядю Митю с Сонюшкой, и Сонюшка всё тянула меня к парапету — смотреть на рыбок…»

Я закрыла глаза на секунду. Это был дневник. И в нём — всё очень личное.

— Как только Катенька заболела, я его спрятала, — глухо произнесла Марфа. — На всякий случай.

Я смотрела на раскрытую страницу со щемящим ощущением в душе. Вот здесь, в этих записях, была настоящая Катя, её мысли, её переживания.

— Я буду очень бережно, — сказала я тихо.

Марфа молча кивнула и отошла к окну.

Я положила раскрытый дневник рядом с чистым листом и снова взялась за перо. Мне понадобится целое столетие, чтобы научиться так красиво писать.

Рука двигалась механически — цифры, слова, цифры. Я почти не думала.

И вдруг остановилась. Посмотрела на лист.

Строчки были ровными, почерк — изящным.

Вот как это работает. Память тела. Катя писала пером с детства — и стоило только расслабиться, перестать контролировать каждое своё движение, как руки вспомнили сами.

Не сразу я решилась с листочков перейти на конторскую книгу.

Стоило мне задуматься и попытаться понять, как именно моя рука выводит буквы, как я почувствовала себя той самой сороконожкой, которая запуталась в собственных ногах.

Потребовалось ещё не менее получаса для тонкой настройки, чтобы удерживать внимание на правильных цифрах и терминах и одновременно не думать о том, как именно у меня это получается.

Ну что ж… Вперёд, Катя! Следующий шаг.

Я открыла конторскую книгу. Страницы, заполненные Варварой Петровной, просто перелистнула, хотя руки чесались их вырвать. Пусть будут на «добрую» память, ну и как доказательство.

В отличие от дневника, книга была удобно разлинована вертикальными и горизонтальными линиями типографским способом.

Я перелистнула назад, к отцовским страницам. Посмотрела, как он озаглавил столбцы, сверилась с листочком Карла Генриховича.

Затем обмакнула перо и аккуратно вывела заголовки: дата, вид, число лиц, размер, примечания, приход. Обошлось без клякс.

Видов снимков было всего два: амбротип на стекле и дагеротип на посеребрённой медной пластине. Число лиц — групповой или портрет. Размер пластины: четвертная, половинная, целая — завтра в «Светописи» точнее узнаю размеры. Примечания: футляр простой, бархатный, раскраска, выезд. Приход — понятное дело — деньги.

Апрель. Первое число.

Амбротип. Один. Четвертная. Простой футляр. Полтора рубля.

Буквы и цифры ложились ровно.

Я поймала своего рода ритм.

В апреле за редким исключением были два-три клиента в день. Примерно поровну портретных и групповых. Нет, всё-таки перевес в сторону групповых, что логично. Семье дешевле сняться всем вместе, чем каждому по отдельности.

За весь месяц всего один групповой дагеротип — целых семь рублей.

Размеры пластин и то, что в примечаниях, я просто механически переносила с листов Карла Генриховича. Это всё я должна буду увидеть в реальности, потрогать руками и узнать себестоимость.

К концу страницы я уже почти не замечала, что пишу чужим почерком. Писала себе и писала.

На начале декабря дверь скрипнула. Вошла Марфа Григорьевна, поставила на край стола поднос с большим куском пирога и простоквашей, достала из комода свечу, зажгла и добавила к двум уже горящим.

Стало заметно светлее. Я отложила перо и помассировала левой рукой правую кисть.

— Спасибо, нянюшка.

— Поздно уже, Катерина Павловна.

— Немного осталось: декабрь и январь. И цифры посчитать.

Марфа посмотрела на дневник Кати, который по-прежнему лежал передо мной, раскрытый на странице о «Сонюшке и рыбках».

— Я не читала, — поспешила оправдаться я, — только на почерк смотрела. Мне помогает.

Марфа перевела взгляд на страницу конторской книги, затем снова на дневник, видимо сравнивая.