Оторва. Книга седьмая (СИ) - "Ортензия"

— Значит, внимательно? — спросил он снова и стал перебирать листы, словно что-то разыскивая. — А это тогда, по-вашему, что? — Найдя то, что искал, Большаков ногтем провёл черту и показал Звягинцеву. — Как вы это можете объяснить, товарищ полковник?

Звягинцев взял листы обеими руками и прочитал то, что подчеркнул генерал-майор. Несколько секунд всматривался, будто надеясь, что запись исчезнет, и не понимая, как он мог такое прослушать. А ведь Бурундуковая это сказала, он отчётливо помнил, но в тот момент не придал значения. А вот генерал-майор не только узнал об этом неизвестно откуда, но и сделал соответствующие выводы. Он, полковник Звягинцев, должен был обратить на это внимание, но, откровенно говоря, прошляпил. И машинально произнёс:

— Чёрт побери.

— Чёрт побери будешь говорить, когда наступишь на арбузную корку и растянешься на асфальте, а это полнейшее разгильдяйство, — тут же ответил Большаков. — Вас пятнадцать человек находится в командном пункте, и никто ничего не заметил. Полнейшее разгильдяйство.

И Большаков обвёл всех победоносным взглядом, подумав, как вовремя успел подъехать к аэродрому. Он бы и сам никогда не обратил на это внимание, если бы на пороге КДП не встретил генерал-майора Ильюшина.

Владимира Сергеевича Большаков уважал не столько за то, что тот был заслуженным летчиком, сколько за его дружбу с Брежневым. Ильюшин не только запросто мог войти в кабинет Леонида Ильича, но и часто бывал на даче генсека. То на рыбалку вместе съездят, то на охоту. Большакову таких предложений никогда не поступало. Он завидовал ему ещё и потому, что Ильюшин получил звание генерал-майора в 46 лет, а он, Большаков, в 64, и надеяться на что-то было бессмысленно.

Они поздоровались как старые друзья и несколько минут просто интересовались делами друг друга, вкратце рассказывая о своих.

Вот тогда Большаков и сообщил, что прибыл поменять Слуцкого, так как того вызывает Крючков, а Ильюшин, решил, что в таком случае стоило высказать своё мнение по полёту именно Владимиру Савельевичу, раз теперь ему разруливать ситуацию.

Большаков внимательно выслушал Ильюшина, но, никогда не сталкиваясь с военными самолётами и, собственно говоря, никогда не интересуясь ими, только пожал плечами:

«Загадками говоришь, Владимир Сергеевич. Поясни».

Ильюшин решил показать наглядно и, развернувшись к аэродрому, махнул рукой в сторону стоящих истребителей.

«Справа стоят два СУ-24. Слева МиГ-29, а рядом будущий СУ-27».

«Я в курсе, что сейчас проходят испытания истребителя нового поколения», — кивнул Большаков.

«А отличия? МиГ-29 и будущий СУ отличаются от 24. А в ОКБ Сухого это первый СУ с двойным хвостовым оперением», — усмехнулся Ильюшин, увидев, что в глазах Большакова появилось понимание. — «Так что я доложил интересную новость, а вам разбираться. А я, честно говоря, сегодня на полёт вообще не рассчитывал», — и, пожав руку, Ильюшин направился к своей «Волге».

Большаков ещё минуту потоптался на ступеньках КДП, прикидывая, какая важная информация попалась ему и как ею распорядиться.

А оказавшись в командно-диспетчерском пункте, генерал-майор сходу сообразил, что никто из пятнадцати человек не заметил этой фразы, вскользь брошенной неизвестной Бурундуковой, и у него была возможность ткнуть всю группу, а особенно Слуцкого, носом в грязь.

И в принципе, не удивительно, что никто из находящихся в КДП не обратил на это внимания. Во-первых, ни разу не летуны, а во-вторых, у них в тот момент голова другим забита была. Даже Ильюшин не сразу сообразил, что его зацепило.

Теперь же, когда Большаков конкретно указал на промашку, Звягинцев вспомнил этот момент.

— Виноват, — произнёс полковник, продолжая пялиться в лист и пытаясь понять, как вообще такое возможно.

— Разумеется, виноват. И что? Будешь дальше доказывать, что за штурвалом сидит шестнадцатилетняя девушка?

— Но тогда кто? — Звягинцев растерянно глянул на генерал-майора. — Никто из обслуживающих аэродром не может находиться в данный момент в Ту-154. Это невозможно. К тому же женщина.

— Вот именно, женщина, которая, заметьте, в ночном небе по силуэту самолёта смогла распознать его принадлежность и отличить от 29 МиГа! А ведь Т-10 — первая модель в ОКБ Сухого с двойным хвостовым оперением, — вспомнил генерал-майор понравившуюся фразу Ильюшина, — и добавим к этому — абсолютно засекреченный истребитель. Вы не забыли, что он поднялся в небо впервые всего лишь месяц назад? У вас тут что, проходной двор?

Большаков замер, вслушиваясь в разговор, льющийся из динамиков, потом решительно подошёл к тумблеру и выключил его. Развернулся и громким голосом сказал:

— Полковник Звягинцев, полковник Черкасов — остаться, остальным немедленно покинуть помещение.

Никто даже не попытался оспорить. Дураков не нашлось, и уже через десять секунд выскочили за дверь.

Большаков тут же дёрнул тумблер и, уменьшив звук, сел в кожаное кресло, приглашая офицеров на соседние стулья.

«Наталья Валерьевна, — говорил девичий голос, — ну вы взрослая женщина, и что? Я ведь рассказала вам, что КрАЗом управлять меня научил отец. И легковым автомобилем, и мотоциклом. И стрелять учил из пистолета „Макаров“. И не нужно ничего придумывать и сочинять. А сейчас тем более. Мне нужно сосредоточиться на посадке, вызвать диспетчера и спросить: не пролетели мы случайно маршрут? А вы меня отвлекаете сказками, придумывая чёрт знает что. Я вас умоляю, Наталья Валерьевна. Давайте вы выкинете это из головы, и для начала приземлимся. Вы не против?»

«Ева, Ева, с тобой всё в порядке?» — внезапно раздался чей-то голос.

«Ева! Ева!»

«Ева, ты меня напугала. Что с тобой? Кру́жится голова?»

«Кофе, срочно. Сейчас пойдём на посадку».

«Жанна, кофе для Евы, срочно».

Генерал-майор не мог поверить своим ушам.

В 1969 году впервые заговорили о подобных возможностях человека, когда появились статьи Бехтеревой под грифом «совершенно секретно». Большаков сам рыл носом землю, пытаясь отыскать подобных людей среди тех, кто вышел из комы, среди детей-вундеркиндов. Тысячи просеивались жёсткой гребёнкой, и практически ничего. Сотни подопытных умерло, десятки сошли с ума, и никакого подтверждения. И вдруг!

Большаков сразу поверил, услышав обрывок разговора. Иначе и быть не могло. Теперь стало ясно, почему эту девочку сопровождала Колыванова и почему рядом оказалась жена Слуцкого. И вся слава достанется им, и все результаты!

План созрел почти мгновенно: посадить самолёт на этот аэродром, а девочка, по всему, сможет это сделать. И в своём автомобиле доставить к Крючкову.

Большаков задумался. Если к Крючкову, ему ничего не достанется. Все лавры сорвут они вдвоём, а он, вероятнее всего, останется в стороне. Нет. Везти девчонку нужно к Юрию Владимировичу. Это и звезда упадёт на погоны, и к результатам будет доступ.

Большаков пожалел, что оставил обоих полковников в помещении и не погнал их со всеми. Это ведь живые свидетели, и что бы он ни говорил, а Слуцкому всё передадут. Но кто мог такое предположить? Значит, и Колыванову, и Катю тоже посадить в автомобиль. А там Андропов сам решит, что с ними делать и как закрыть рот Слуцкому. А пока следовало отвлечь обоих.

— Ну что, — спросил Большаков, оборачиваясь, — кофе ей срочно в постель. Слышали?

То, что Еве стало плохо, вполне вписывалось в общую картину. Она не могла долго и без последствий находиться в таком состоянии. Бехтерева говорила о крепком кофе, который мог какое-то время поддерживать организм испытываемого, но и это долго не могло продолжаться.

— Я не совсем понял, — внезапно сказал Звягинцев, — она где решила посадить самолёт? Там, где они находятся, нет подходящих взлёток. — Он перевёл взгляд на надпись, которую делали раз в тридцать секунд, отмечая данные высотомера, и, убедившись, что самолёт не начал терять высоту, добавил: — Нужно сообщить, что через десять минут им нужно будет взять курс «0».