Казачонок 1861. Том 8 (СИ) - Насоновский Сергей

— Осторожнее, — бросил Заур, не оборачиваясь. — Тут еще два место такой будет.

К полудню добрались до гребня. Здесь уже лежал снег — тонкий, грязноватый, с ледяной коркой поверху. Под ним — мокрый камень. Ноги разъезжались, кони храпели, не желая идти, и их приходилось тянуть силой.

Ветер наверху был злющий. Говорить перестали, все берегли дыхание. Я чувствовал, как холод лезет под бешмет и как немеют пальцы, хотя внизу еще было почти лето.

Заур шел впереди и ни разу не остановился. Будто сам был частью этих камней. Ступал точно, лишних движений не делал, и конь его так же послушно шел следом. Вот что значит родиться в горах.

На самом перевале Заур все-таки остановился и махнул рукой. Я подошел и встал рядом.

Отсюда было видно все. Позади, на севере, лежали зеленые предгорья и леса, откуда мы пришли. Впереди, на юг, уходили вниз крутые склоны, покрытые лесом, а дальше, в дымке, угадывалась долина. Где-то там текла Белая.

— Вот, — сказал Заур, показывая рукой. — Вниз пойдем. Там мой кунак живет. Еще день полтора, до его аул.

Я перевел дух, подумав, что самое трудное уже позади. Но обрадовался рано.

Сперва спуск показался даже легче подъема. Я уже решил, что дальше пойдет проще, как вдруг Заур остановился и поднял руку.

— Стой, — коротко сказал он. — Дальше плохой место.

Мы подтянулись к нему. Тропа впереди резко сужалась и огибала скальный выступ. Слева в нескольких вершках от края тропы поднималась отвесная каменная стена. Справа была пустота. Обрыв уходил вниз так, что дна не разглядеть, только туман.

Сама тропа в этом месте была шириной в полтора аршина, не больше. Камень мокрый, местами прихвачен лишайником. Длился опасный участок шагов сорок, может, чуть меньше, но, когда справа от тебя бездна, эти сорок шагов кажутся бесконечными.

Данила тихо присвистнул.

— Ничего себе тропка…

— Тут груз с коня снимать надо, — повернулся к нам Заур. — Все мешок, все вьюк, все тяжелый. Конь должен пустой идти. Иначе шатнет, зацепит стену — и в пропасть. Лошадь глаза завязать. Вести тихо, не дергать. Один человек, один конь. По очереди.

— Понял, — кивнул я.

Мы быстро начали разгружать коней. Сняли вьюки, мешки с провизией, седельные сумки. Все сложили перед началом сужения. Носить предстояло на себе, потом возвращаться и проводить лошадей.

Первым пошел Заур. Обвязал глаза своему каурому тряпкой, взял за повод и повел вдоль стены. Конь шел как слепой, осторожно переставляя копыта, и ни разу не дернулся. Видать, привычный.

Следом двинулся Туров. Семен Феофанович сперва перенес свой вьюк, затем вернулся за Вихрем. Я смотрел, как он идет по каменному карнизу, прижимаясь плечом к скале, и как конь за ним ступает осторожно, будто сам понимает всю опасность.

— Дальше ты, — сказал я Остапу.

Ворон молча кивнул, взвалил на плечо вьюк, перешел на ту сторону, вернулся, завязал глаза гнедой кобыле и провел ее, что-то тихо приговаривая. Я слов не разобрал, но они явно подействовали.

— Данила.

Данила закинул на спину мешок с крупой и пошел вперед. Держался ровно, не спешил. Вернулся, забрал второй груз, потом пришел за конем. Я видел, как у него слегка подрагивают пальцы, когда он завязывает глаза лошади, но по лицу не заметно. Кремень.

— Семен, давай.

Семен Дежнев отработал так же аккуратно. Три ходки с грузом, потом провел коня.

Следующим был Ленька.

Я посмотрел на него и сразу увидел: бледный, губы сжаты. Парень понимал, что бояться стыдно, а поделать с собой ничего не мог.

— Ленька, — сказал я спокойно. — Смотри на стену, не вниз. Прижимайся плечом и иди. Шаг за шагом. Больше от тебя ничего не надо.

Он сглотнул, кивнул и поднял мешок. Первую ходку прошел нормально. Вторую тоже. Вернулся за конем.

Кобыла у него даже с завязанными глазами шла неровно, нервничала. Ленька сделал десять шагов, двадцать. Я стоял на этой стороне и следил, не моргая.

На двадцать пятом шаге кобыла вдруг фыркнула, мотнула головой и дернулась к обрыву. Повязка сползла, она увидела пустоту и заржала. Ленька рванул повод на себя. Ноги у него поехали по мокрому камню.

Он рухнул на колено. Одной рукой вцепился в повод, второй хлопнул по скале, пытаясь хоть за что-то уцепиться. Кобыла дергалась, ее задние копыта скребли уже почти по самому краю.

— Стоять! — заорал я.

С той стороны карниза метнулся Остап. Четыре шага, и он уже был рядом. Перехватил повод у самой морды кобылы и всем телом прижал ее голову к стене. Лошадь всхрапнула, задрожала, но замерла.

— Тихо, тихо… Стой, дура, стой… — бормотал Остап, не отпуская.

Ленька поднялся. Колено ободрано, руки дрожат.

— Иди, — сказал ему Остап. — Я ее доведу.

Ленька оглянулся на меня. Я кивнул, ободряя парня. Он пошел вперед, уже не оборачиваясь, и через полминуты был на безопасной стороне.

Остап провел кобылу следом. Медленно, шаг за шагом, не отпуская ее голову ни на миг.

Потом они с Зауром еще несколько раз сходили и перевели заводных. Даню, Сему и Леню по второму разу я уже гонять не стал.

Последним шел я с вьючным мерином. Мерлин оказался самым спокойным из всех. Шел будто по дороге, и мне оставалось только для порядка придерживать повод.

Когда я выбрался на широкий участок, все уже обратно навьючили своих лошадей и ожидали меня. Ленька отдыхал, сидя на камне и разглядывая ободранную ладонь. Я подошел к нему, присел рядом.

— Цел?

— Цел, — хрипло ответил он.

— Молодец. Все сделал правильно. Повод не отпустил и сам удержался.

Он посмотрел на меня виновато, но встретив в моих глазах твердую уверенность, кивнул с благодарностью.

Я поднялся, отошел на несколько шагов. Встал спиной ко всем, будто проверяю подпругу на Искре, и только тут позволил себе по-настоящему выдохнуть.

Ведь могло кончиться совсем иначе. Один неверный шаг, одно движение этой дуры-кобылы — и Ленька ухнул бы вниз вместе с ней. И все. Ни достать, ни помочь.

Впервые за весь поход меня передернуло по-настоящему. Не от холода или усталости, а от простой и ясной мысли — это ведь я затеял переход. Притащил сюда пацанов, которым и пятнадцати нет. Они идут за мной, потому что верят. А я веду их по тропе, где один дурной шаг может оборвать жизнь. Если бы сейчас кто-то из них погиб, я бы себе этого никогда не простил.

Туров подошел сзади и негромко сказал:

— Не кори себя раньше времени, Гриша. Все живы и здоровы. А дорога… она всегда такая. Кто по горам ходит, тот знает.

Я обернулся и посмотрел ему в глаза.

— Спасибо, Семен Феофанович, вы правы, как обычно.

И вправду, нет времени на рефлексии, пора продолжать путь.

Когда мы перевалили на другую сторону, нас накрыло облаком мокрого тумана. Белая сырая муть, через которую дальше вытянутой руки ничего не разглядеть. Ветер швырял в лицо мелкую водяную пыль, и через несколько минут мы промокли насквозь. Заур заметно замедлился, но нас ободрял:

— Туман скоро кончится, внизу видно будет.

Мы шли словно в молоке еще минут сорок, а может и больше. Только под ногами менялся камень: сперва серый щебень, потом рыжая глина, потом появился мох.

А потом туман кончился сразу, без перехода. Будто какой-то горный бог махнул рукой — и нет его.

Внизу лежала долина. Зеленая, с темными пятнами леса и светлыми прогалинами. Где-то в глубине поблескивала вода, тонкой ниткой петляя между деревьями. Река Белая. Или, может, один из ее притоков, отсюда не разобрать. Дальше, на горизонте, громоздились другие горы, уже не такие высокие, сплошь покрытые лесом.

Данила, шедший за мной, тоже замер.

— Ну и вид, — сказал он тихо. — Красота!

Семен подтянулся, глянул вниз и молча кивнул. Ленька только выдохнул. По лицу его было видно: радуется не столько красоте природы, а тому, что каменный кошмар остался позади.

Остап расправил усы и хмыкнул:

— Земля обетованная, не иначе.

Заур обернулся и впервые за весь переход широко улыбнулся.