Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Она проводила меня взглядом до двери и добавила уже в спину, с непонятной гордостью:

— У нас тут, между прочим, восемнадцать стран.

Я вышел в морозный двор и остановился. В сумке лежало две кассеты на испанском, а в комнате на девятом этаже — уникальный продукт, который могу показать только я.

Оставалось решить проблему, которую я оттягивал двое суток: чтобы переписывать, нужен второй аппарат, а второго аппарата у меня не было, и денег на него — тем более.

Зато у меня был адрес в Медведкове и человек по имени Рома, у которого этих аппаратов, по слухам, было пять.

Глава 14

Про «Россию» меня предупредил Ассан — в своей манере, между делом, как про гололед:

— За фирменным свежаком — это к утюгам, к гостиницам. Только я туда не хожу.

— Почему?

— Потому что я учусь на четвёртом курсе, — обстоятельно объяснил Ассан. — А там можно быстро перевестись. На заочное. Лет на восемь.

Я пообещал себе просто посмотреть. Прицениться, оценить, ничего не трогать руками. С этим обещанием я во вторник и поехал в центр.

Гостиница «Россия» была самым большим отелем Европы и выглядела соответственно: серый параллелепипед на три тысячи номеров, положенный между Кремлём и рекой, как чемодан, который некому поднять. В той жизни на этом месте у меня был парк, и я честно попытался совместить две картинки. Не совместилось.

Вокруг гостиницы шла жизнь трёх сортов.

Первым сортом шли интуристы — финны, немцы, ещё какие-то, в яркой одежде, с фотоаппаратами, группами по десять — пятнадцать, под присмотром гидов. Вторым сортом шли граждане СССР, которым в гостиницу было нельзя, и швейцар у дверей осуществлял этот запрет самим фактом своей бороды.

А третьим сортом, в кильватере у первого, шли утюги — недалеко от «Березки».

Валютный магазин стоял тут же, при гостинице: витрина, а в витрине — техника, коньяк, сигареты блоками, икра, кофе. Внутрь пускали по чекам и паспортам, и внутри ходили редкие люди из другого мира. А снаружи, у стекла, стояли обычные — человек шесть, — и стояли они молча.

Я пристроился с краю и посмотрел на их лица.

И увидел свой зал.

Тот самый ноябрьский вечер, «Полицейский Беверли Хилз», отель на экране — и четырнадцать человек, глядящих не на героя, а в углы кадра, на витрину между колоннами. Здесь было то же самое, только без плёнки: витрина настоящая, стекло настоящее, и смотрели в неё так же — тихо, длинно, не мигая. Женщина в платке изучала банку кофе с сосредоточенностью, с какой изучают приговор.

Разница была одна, и она была страшненькая: от моего экрана люди уходили весёлыми, а от этого стекла отходили молча и по одному.

Кино про заграницу в этой стране показывали не только мы с Гришей и Палычем. Его показывала каждая «Берёзка», бесплатно, без перевода и без права входа, — и сеанс этот работал круглосуточно.

Я отошёл от витрины с чувством, что подсмотрел чужой сеанс, и вернулся к науке.

Швейцар, кстати, тоже оказался предприятием. При мне к нему подошли двое молодых, пошептались; швейцар, не меняясь в бороде, приоткрыл дверь на ладонь — ровно настолько, чтобы стало видно фойе, люстру и кусок бара, — подержал так секунд десять и закрыл. Из ладони в ладонь при этом что-то перешло. Люди заплатили рубль за то, чтобы посмотреть в щёлку на заграницу, и ушли довольные.

Прейскурант этого города был бесконечен. Продавалось всё, включая взгляд.

Слово я знал заранее, а теперь увидел процесс.

Утюг — молодой человек, который «утюжит» интуриста: идёт рядом, чуть сзади, и негромко, на смеси языков, предлагает обмен. Жвачка, значки, матрёшка, часы «командирские», рубли на марки. Работали утюги парами и тройками, сменяя друг друга, как велогонщики, и по слаженности это напоминало не хулиганство, а промысел — с бригадами, участками и, надо полагать, планом.

Я встал у парапета набережной, откуда просматривался главный подход. За полчаса на моих глазах было совершено сделок двадцать. Финн — я быстро понял, что «финн» здесь не национальность, а типа должность клиента, — получал значок с Лениным и отдавал жвачку; жвачка уходила в карман; из другого кармана появлялся следующий значок. Оборот крутился со скоростью, которой позавидовал бы наш универмаг, и вся эта биржа работала в ста метрах от Кремля, на виду, при дневном свете.

Одну сделку я разглядел вблизи, в деталях, и она стоила билета в театр.

Утюжок вёл немолодого скандинава от автобуса и работал голосом: «Хэллоу, фрэнд, чейндж, сувенир, вери гуд». Скандинав отбивался вяло, как отбиваются от осы, потом заинтересовался часами. Дальше пошёл торг на языке, которого не существует, но который все всегда понимают: Веня показывал пальцы, скандинав показывал пальцы, оба качали головами с трагизмом Большого театра, и разошлись, судя по лицам, оба в убытке — то есть, по законам торговли, сделка была честная.

Часы «Слава» за двенадцать рублей ушли за жвачку, зажигалку и что-то бумажное, мгновенно исчезнувшее у Вени в рукаве. Курс я прикинуть не взялся: тут была не арифметика, тут была алхимия.

Простояв полчаса, я начал видеть четвёртый сорт людей и понял, что немного ошибся в своем «в ста метрах от Кремля, у всех на виду».

Мужчина у автобусной остановки, который за тридцать минут не сел ни в один автобус. Двое у парапета дальше по набережной — стояли с интервалом метров семь, как кресла в премиальном ряду, и смотрели в разные стороны, что вдвоём получается только у тех, кто делит сектор. И человек с газетой на скамейке.

На улице было минус двенадцать. Газету на морозе не читают. Газетой на морозе греют руки — а он именно читал, третью страницу, полчаса.

Я не из органов, но двадцать лет расставлял людей по залам. Эти четверо стояли по схеме. Утюгов они не трогали — мелочь, план по мелочи не делают. Они ждали кого-то покрупнее.

С этим знанием мне бы развернуться и уехать в Медведково.

Но у меня было дело, и дело называлось «второй аппарат».

Утюжка, который подкатил ко мне, звали Веня — он финну «Славу» и впарил. Было ему лет девятнадцать, и одет он был в куртку «Монтана» такой степени фирменности, что фирменной в ней была только надпись.

— Дядь, часы есть? Значки, командирские, рубль юбилейный?

— Веня, — утюжок вздрогнул: имя его я услышал от соседнего велогонщика минутой раньше. — Мне не жвачка. Мне видео. Кассеты, аппаратура. Кто у вас по этой части?

Веня оглядел меня заново — пиджак, сумка, возраст — и произвёл переоценку.

— Это не ко мне. Это к Эдику. — Он поколебался. — А ты кто ему?

— Покупатель из области.

— Из области — это хорошо, — оживился Веня с интонацией, от которой хорошо стало не мне. — Эдик областных любит. Стой тут.

Эдик появился через десять минут — и по нему было видно, что в местной табели о рангах он стоит от Вени так же далеко, как «Россия» от нашей чайной. Лет тридцать пять, дублёнка, пыжик, перстень, и уверенная неторопливость человека, у которого всё схвачено — причем схвачено уже дважды, после того как отвалилось.

— Из области, значит, — Эдик оглядел меня с ленивой доброжелательностью. — И что область хочет?

— Область хочет свежие фильмы первой копией и, если сложится, аппарат.

— Область знает, чего хочет, — одобрил Эдик. — Пошли, покажу. Тут рядом.

«Тут рядом» оказалось бежевыми «Жигулями» в переулке за церковью. Эдик открыл багажник, отогнул одеяло — и я увидел то, ради чего, собственно, стоило сюда ехать.

Кассеты лежали в фирменных коробках.

Не в самодельных, с наклейкой от руки. В настоящих: глянцевая полиграфия, лица актёров, надписи. Я взял верхнюю, и руки у меня сделались очень спокойными — как всегда, когда внутри наоборот.

«Rocky IV». Оригинал. Не копия с копии, не запись с эфира — заводская кассета, мастер, начало всех родословных. В моей системе координат это был не фильм. Это была печатная матрица, с которой можно тиражировать деньги.