Эхо отражений (СИ) - Марченко Геннадий Борисович

— Хорошо, только паспорт и деньги возьму на всякий случай.

Пару минут спустя мы покинули спрятанный во дворах Измайловского проспекта сталинской постройки дом, в котором располагалась нотариальная контора. Котт нажал кнопку на брелоке ключей, и чёрный «BMW ×7» приветливо мигнул фарами. Блестящая поверхность машины была усеяна мелкими капельками недавно прошедшего дождя. Почему-то мелькнуло сравнение с бисеринками пота на коже темнокожего атлета.

Хоть и утверждала Фрейндлих, что «у природы нет плохой погоды», но для меня осень — самое мерзкое время года. Не сентябрь, когда ещё тепло и относительно сухо, а вот именно промозглые октябрь и большая часть ноября, когда всё хмуро и серо, и ты с нетерпением ждёшь, когда наконец всю эту мерзость прикроет снегом. А там и Новый год не за горами — самый любимый в России праздник.

— Садитесь на переднее пассажирское, — пригласил Котт, обходя машину спереди. — Или вы предпочитаете ездить сзади?

— Нет, нет, как раз спереди, — заверил я, забираясь в салон.

Здесь пахло кожей и ещё чем-то едва уловимым, каким-то дорогим, судя по аромату, освежителем, хотя в районе лобового стекла никаких пузырьков на шнурочке не болталось. Да уж, это не мой подержанный «Логан».

Негромко заурчал двигатель, демонстрируя скрытую мощь, «бумер» плавно тронулся в сторону Невского проспекта. Лев Эдуардович вёл машину аккуратно, а когда какой-то лихач на «KIA» его подрезал, просто печально вздохнул, добавив:

— М-да…

До бывшего доходного дома на Гороховой добрались минут за пятнадцать. Здание стояло буквой «П» с ведущей во внутренний двор аркой, в которую мы и нырнули. Во дворе были припаркованы белая «Мазда» и старенький «Фольксваген». Как раз, когда мы парковались, из правого под… тьфу, парадной выплыла конкретная такая милфа лет под тридцать, с накачанными губами и выделявшимся под модной курточкой бюстом, наверное, тоже накачанным. Когда мы покидали машину, она села в «Мазду», и первым делом откинула зеркальце, чтобы проверить качество наложенного макияжа.

— Идёмте, — поторопил меня Котт.

Мы двинулись к той же парадной, из которой вышла милфа, уже выезжавшая на своей «Мазде» со двора. Вспомнилось, что и бордюр в Питере называют поребриком. А то обмолвишься так по-простецки, как с детства привык говорить — и поймаешь на себе косой и, возможно, даже немного презрительный взгляд какого-нибудь коренного петербуржца.

Дверь была с домофоном, но у Котта на небольшой связке ключей болтался магнитный брелок, который и обеспечил нам проникновение в парадную. Ну да, чувствовался дореволюционный лоск, хоть и весьма обшарпанный. Одна лепнина на потолке чего стоила. Побелить бы его ещё… Мне отец рассказывал, как они в своей юности самым натуральным вандализмом занимались. Жопкой спички трёшь, чтобы кончик набрал мокрой побелки, очень быстро зажигаешь и бросаешь спичку в потолок. Она прилипает и горит, коптя потолок и оставляя торчащие «сопли».

— Когда-то тут даже лифт имелся, но советская власть посчитала это излишеством, — прокомментировал нотариус, пока мы поднимались по обшарпанным ступеням. — Мол, пять этажей для нашего гражданина — сущий пустяк. О пожилых только не подумали, а их тут сейчас полдома. Из тех, кто ещё остался. Молодёжь предпочитает ипотеку в новостройках или вторичку в домах советской постройки, где коммуникации не так сильно изношены.

— А тут совсем плохо?

— Не совсем уж критично, но ремонтники сюда частенько наведываются. То водопровод, то канализацию прорвёт, то утечка газа. Здесь, кстати, газовые колонки, горячего водоснабжения нет… Фух, вот мы и пришли.

На площадке третьего этажа было всего две двери — слева и справа, к стенам возле которых были прилеплены почтовые ящики. В дырочках некоторых белела какая-то корреспонденция. Дверь слева выглядела солидно, представляя собой металлический щит с глазком. Видно, жильцы этой коммунальной квартиры заботились о собственной безопасности. Но мы повернули к правой — с улицы это было левое крыло. Дверь была обшита вертикальными рейками, и в ней тоже имелся глазок.

— Кажется, этот.

Котт сунул один из ключей в замочную скважину, однако попытка открыть дверь закончилась неудачей.

— Судя по всему, изнутри закрылись, бывает и такое, — вздохнул нотариус. — Будем звонить. После кончины Марии Андреевны здесь всего двое жильцов из шести остались — спившийся художник Тренькин и подслеповатая старушка Фёдорова. Её родителей как раз сюда подселяли как молодую рабочую семью. Родители оба на Кировском заводе работали, а в блокаду отец её входил в ополчение. Так вот, Фёдорова в силу возраста нас может не услышать, а Тренькин, если пьяный…

Рядом с кнопкой звонка на стене крепилась забранная в целлулоидную плёнку табличка с фамилиями жильцов. Макаровы, Тренькин, Суповые, Росси, Фёдоровы. Напротив каждой фамилии стояло число звонков — от одного до пяти.

— Если пьяный дрыхнет, то тоже вряд ли услышит, — скептически заметил я. — И что тогда?

— Будем надеяться, что в данный момент наш живописец ещё не успел наклюкаться. Или, как вариант, успел проспаться. И третий вариант: он сейчас халтурит на Невском у Казанского собора — там его точка.

— Рисует?

— Ну да, этим и зарабатывает на жизнь. Хотя, я так подозреваю, денег хватает лишь на выпить, закусить, и бумагу с карандашами, наверняка имеет задолженность по коммунальным платежам. Ладно, попытаем счастья.

Он надавил подушечкой указательного пальца на коричневый карболитовый сосок, с той стороны двери раздалась какая-то придушенная трель, словно звонок недоедал последние годы и готовился вот-вот расстаться с жизнью. И ещё одно нажатие, ещё одна умирающая трель. Дальше — ожидание примерно с полминуты.

— Попробую Фёдоровой позвонить, — вздохнул Котт.

Он поднял руку, но в этот момент с той стороны двери раздалось какое-то шебуршание, что-то щёлкнуло, и в дверном проёме сначала показался мясистый нос, потом залысина, а следом и обрамляющие её пушистые, венчиком волосы. На нас уставились два мутноватых глаза.

— А-а, адвокат, — дохнув перегаром, просипел Тренькин, так как вроде бы это больше некому было быть. — А мы чужих и не ждали, закрылись вот… А кто это с тобой?

Котт чуть поморщился от такого панибратства (а может и от перегара), но в ответ спокойно произнёс:

— Во-первых, Эдмунд Андриянович, не адвокат, а нотариус. Могли бы уже и запомнить. А во-вторых — это новый хозяин комнаты Марии Андреевны.

— Пардоньте, — художник с интересом уставился уже на меня. — И как звать моего нового соседа?

— Звать его Иван Александрович Абрамов.

— Еврей, что ли?

— Почему сразу еврей? — вступил я в беседу. — То, что фамилия происходит от еврейского Абрам, вовсе не значит, что её носитель является евреем.

— Эдмунд Андриянович, позвольте мы уже, наконец, пройдём?

Тренькин молча отодвинулся, освобождая проход. Получилось наконец разглядеть его полностью. Художник был одет в лоснившиеся от древности брюки, видимо, имевшие когда-то коричневый цвет, которые не спадали благодаря таким же старинным подтяжкам. Торс Тренькина прикрывала майка-алкоголичка в засохших пятнах краски. Хотя слово торс к обладателю небольшого животика и при этом довольно тщедушного тельца было применимо с большой натяжкой.

Образ художника дополняли матерчатые шлёпанцы без задников. Причём правый протёрся настолько, что из него выглядывал кончик большого пальца с пожелтевшим ногтем, словно бы художник курил, держа сигарету пальцами ноги. Интересно, этот Тренькин вообще курит? А то так уснёт с непотушенной сигаретой…

Далее моё внимание переключилось на окружающую обстановку. Довольно просторный коридор-гребёнка, тускло освещаемый единственной лампочкой накаливания ватт на 60, и не настолько захламлённый, как того можно было ожидать. Ну да, жильцов-то сейчас всего раз-два — и обчёлся. Двери только с одной, левой стороны. У входа в стене — старые, с диском, счётчики электроэнергии, под каждым белым намалёваны маленькие циферки, обозначавшие номер комнаты.