Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Коробку я открыл дома. Сверху лежала опись — на тетрадном листе, аккуратным почерком жены Сергеича, с номерами, названиями и датами записи. Орднунг ехал через всю страну, не теряя формы.

Под описью лежали шесть кассет, и вторая сверху называлась «Alien».

Я сел на табурет и посидел.

«Чужой». Семьдесят девятый год, Ридли Скотт, запись с западногерманского эфира, поколение первое. В городе Стародольске, где самым страшным фильмом на памяти жителей была «Вий» и отчасти программа «Время».

У зала не было прививки. Никакой. Эти люди не видели ни одного фильма ужасов — не «мало», а ноль: жанра в их жизни не существовало, как не существовало жирафа в тайге. Они не знали, что бывает скачок из темноты. Не знали, что затишье — это перед. Не умели, как зритель две тысячи двадцатых, защищаться иронией, шутками и знанием правил.

Показывать «Чужого» этому залу было всё равно что наливать спирт человеку, не пробовавшему кваса.

Я обязан был это сделать.

Сеанс я готовил три дня.

Во-первых, расписание: пятница, поздний сеанс, второй. Первым, в семь, шёл «Полицейский из Беверли-Хиллз» — из той же коробки, вторым поколением, и отдельным удовольствием было думать, что где-то на Черёмушках Валерий Палыч крутит шестое. На девять я поставил «Чужого», и впервые за историю салона вечер работал в два сеанса, как я и обещал тёте Вале, когда торговался за часы до полуночи.

Во-вторых, зал. Дежурную лампочку у двери я выкрутил: темнота нужна была полная, товарная. Ведро с песком отодвинул от прохода — я предвидел перемещения. Тётю Валю честно предупредил: кино страшное, если из зала будут кричать — это так надо.

— Как это — кричать надо? — не поняла тётя Валя.

— Специальное кино. Про чудовище.

— Про Вия, что ль?

— Страшнее.

— Ну-ну, — не поверила тётя Валя, и это «ну-ну» дорого ей обошлось.

В-третьих, публика. Анонс я запустил по обычным каналам, честный: американское, про космос, очень страшное, слабонервным подумать. Слово «очень страшное» сработало, как я и рассчитывал, наоборот: билеты кончились за день, и первым в списке стояли каратисты — все четверо.

Мурат при встрече уточнил лично:

— Говорят, страшное.

— Страшное.

— Посмотрим, — уронил Кабан с интонацией, которой обычно предваряют выход на татами.

Они пришли доказывать. Весь зал пришёл доказывать — это читалось по лицам, по шуточкам, по девушкам, которых привели, чтобы при них не бояться. Двадцать восемь сидячих, девять стоячих, и у всех на лицах было написано: ну-ну.

Я сел к микрофону и повёл.

Хоррор голосом ведут не так, как боевик, — и этому меня тоже никто не учил, это выучивается залом.

На боевике переводчик работает: держит темп, подбрасывает, идёт с залом в ногу. На ужасе переводчик должен исчезать. Говорить тише. Реже. Уходить из звука за минуту до того, как случится, — чтобы зал остался с фильмом один на один, без взрослых.

Первые полчаса зал держал марку. Космический корабль, коридоры, завтраки — народ поглядывал, переговаривался, кто-то щёлкал семечки, и щёлканье это я отмечал, как отмечают пульс.

За четыре минуты до известной сцены семечки стихли.

За девяносто секунд — я засёк по часам, профессиональный рефлекс, — зал перестал дышать ртом. Стало слышно, как гудит «Рубин» и потрескивает батарея.

А потом случился обед экипажа «Ностромо».

Дальнейшее я отслеживал по звукам.

Сначала закричал Тёма, в голос, отчаянно и высоко, и крик его поднял вторую волну: охнули женщины, грохнул опрокинутый стул, кто-то из стоячих сел на пол по стене, и чей-то мужской голос в темноте произнёс «ох ты ж…» с такой интонацией, будто увиденное требовалось немедленно занести в протокол.

Затем распахнулась дверь, вспыхнул свет из коридора, и в проёме воздвиглась тётя Валя со шваброй наперевес — как выяснилось после, на крик она среагировала по-вахтёрски однозначно: в красном уголке дерутся, казённые стулья в опасности.

Она увидела зал. Зал — те, кто смог обернуться, — увидел её, со шваброй, в контровом свете, силуэтом.

Вторая волна крика была короче первой, но искреннее.

— Тётя Валя, — произнёс я в микрофон, потому что голос в этой комнате оставался только у меня, — всё в порядке. Это кино.

— А орут чего⁈

— Так надо. Я предупреждал.

Тётя Валя обвела зал шваброй, как прожектором, обнаружила, что стулья целы, драки нет, а тридцать семь взрослых людей сидят с лицами цвета её побелки, — и вынесла вердикт:

— Досмотрю-ка я с вами. От греха.

И осталась стоять в дверях со шваброй, как часовой, до самого конца — и я потом не раз думал, что для половины зала этот силуэт в проёме был единственным, что позволило досидеть.

Фильм доработал своё. Я вёл всё тише, к финалу почти замолчал — Рипли не нуждалась в переводе, — и когда пошли титры, не стал включать свет сразу. Дал залу десять секунд темноты.

Зал выдохнул. Хором. Как один организм — которым он, собственно, за эти два часа и стал.

Свет открыл картину, достойную батального полотна: стулья сдвинуты, семечки рассыпаны, две девушки сидят на одном стуле, обнявшись, и не разжимаются. Кабан сидел, сложив руки на груди, в той же позе, что и два часа назад, — только костяшки на сложенных руках были белые.

— Это не я орал, — сообщил Тёма раньше, чем кто-либо успел что-то произнести.

— А кто? — заинтересовался Кабан.

— Не знаю. Сзади кто-то.

Сзади Тёмы сидела тётя Валя со шваброй. Тёма проследил направление собственной версии, оценил её перспективы и внёс поправку:

— Ну, может, я. Один раз. От неожиданности.

Отрицать он это будет, как я понимаю, до пенсии.

Расходились не так, как всегда. Обычно зал вытекал за пять минут, гудя и пересказывая. Сейчас народ мялся, тянул, разбирал одежду медленно и строился в группы по территориальному признаку: на Черёмушки выдвинулась колонна человек в двенадцать, плотная, как демонстрация, и я готов спорить, что до пятиэтажек она дошла, не растянувшись ни на метр. Никто не признался зачем. Все сослались на «по пути».

Мурат уходил последним из четвёрки. У стола он задержался:

— Про космос, значит.

— Про космос.

— А эта, которая с кошкой. Она одна осталась — и не сломалась. — Он помолчал. — Правильное кино. Мы в среду придём. Ещё раз.

Вот тебе и весь жанровый анализ, подумал я. Сорок лет критики напишут про «Чужого» тома — а Мурат закрыл вопрос в две фразы: она одна осталась и не сломалась.

В тетради эта пятница заняла отдельную строку, и строку эту я вывел с удовольствием каллиграфа.

Первый сеанс, «Беверли Хилз», — пятьдесят два рубля. Второй, «Чужой», — пятьдесят пять с половиной: сверх аншлага набились стоячие, и двое пацанов прошли по полтиннику на пол, о чём, подозреваю, жалели потом в темноте. Итого вечер — сто семь пятьдесят. Вдвое против лучшего вечера прошлого года.

Помещение, оплаченное до полуночи, впервые отработало свои часы полностью. Второй сеанс, моя графа личного позора, закрылся — и закрыла его Москва: одиннадцать кассет глубины репертуара превращали каждый вечер в двухходовку. Лёгкий фильм на семь, тяжёлый на девять, и зритель с первого сеанса, выходя, упирался в очередь на второй — лучшая реклама из существующих: очередь, в которую упираешься лично.

Слух пошёл по городу со скоростью, которой позавидовал бы пожар.

К среде я узнал о собственном сеансе следующее: что мужику стало плохо с сердцем (неправда), что одна женщина поседела (неправда), что орали так, что слышно было на остановке (правда), и что «у Фомина показывают такое, что смотреть невозможно» — в устах города это было не предупреждение, а высшая категория рекламы.

Очередь в пятницу встала на морозе за сорок минут до сеанса. Я вышел посмотреть на неё — на первую в жизни салона настоящую очередь — и испытал сложное чувство: половина этих людей пришла пугаться, привела вторую половину и уже рассказывала ей, где будет самое страшное. Тёма стоял в середине очереди и говорил громче всех.