Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория

Знакомый извозчик призывно махнул рукой, приглашая в экипаж. Поколебавшись, я отказалась и пешком направилась в противоположную сторону, уходя подальше от набережной. Вскоре вышла к скверу, где лысые деревья покачивали голыми ветвями. Ничего, скоро уже появятся первые нежные листочки...

Пешие прогулки были не очень приняты в этом веке, но меня всегда успокаивали — в прошлой жизни я очень много ходила и потому вести сейчас жизнь кисейной барышни или затворницы никак не получалось. Незаметно для себя я прошла сквер, затем оказалась на бульваре, а после — уперлась в Гостиный двор на Невском проспекте.

Сама судьба указывала, что необходимо пройтись по лавкам и присмотреть для себя хотя бы шляпку! Жизнь здесь, во второй половине пятницы, кипела и бурлила. Вдоль Суконной линии шли ряды, где продавались ткани и нитки, а также женская одежда, обувь и белье; на Зеркальной линии предлагали ювелирные изделия, фарфоровую посуду, стекло и, конечно же, зеркала. По соседству были магазины для офицеров и книжные лавки. В Перинных рядах выставляли подушки и одеяла, и даже мебель.

Здесь можно было купить буквально все! Приходили в Гостиный двор люди всех сословий, и не только за покупками, но и просто погулять. Мимо меня прохаживались сейчас офицеры, барышни на выданье сбились в стайки и медленно прогуливались вдоль витрин — настоящая ярмарка невест.

Со всех сторон приказчики и мальчишки зазывали в свои лавки, перекрикивая друг друга. Я проходила мимо, посмеиваясь. Запудрить мозги и задурить голову, а потом обсчитать, обмануть и отрезать меньше ткани на целый аршин — это они умели.

Я как раз присмотрела себе маленькую и тихую лавку со шляпками, когда мое внимание привлекла громкая ругань. Женская.

— Ах ты чертов растяпа! Куда полез своими ручищами, свинья! Мне ридикюль сын с самого Парижу привез, а ты! Своровать его удумал! — прямо из дверей напротив вылетела дородная женщина.

За ней следом выскочили из лавки не то горничная, не то камеристка и приказчик. Последний держал в руках крохотную сумку, расшитую стеклярусом.

— Мадам, мадам! — кричал он. — Я лишь хотел поправить вам ремешок!

— Сгною! Да мой сын! Прикроет вашу богадельню за один день! — но женщина лишь пуще расходилась, никак не желая униматься. — Ишь чего удумали, ворье проклятое!

Она была еще не старой, не больше пятидесяти лет, но гримасы и полнота прибавляли ей возраста. И еще визгливый голос, который сверлом вколачивался в мои уши.

— Я таких как ты — вот где держу! — и женщина потрясла кулаком прямо перед носом у приказчика. — Держу и держала, и всегда буду! Нынче же пусть зовут городового! У меня пол двора свидетели, что ты у меня сумку пытался украсть.

И тут взгляд этой женщины упал на меня, потому что я стояла ближе всего к дверям, из которых она выскочила.

— Ну-ка, барышня, вас как звать?

— Ольга Павловна Воронцова, — не думая, механически ответила я.

— Ольга Павловна, душечка, пойдете ко мне в свидетели? Что вот этот вот, — и ладони женщины, унизанная кольцами и браслетами, указала на бледного как снег приказчика, — пытался у меня сумку своровать.

— Но я ничего не видела... — я мотнула головой, хотя сопротивляться этой дородной женщине было непросто.

Она буквально подавляла всех присутствующих собой.

— Как это не видели?! — взвизгнула она. — Да неужто вы в сговоре вот с этим вот?! — вновь указала на приказчика.

Женщина вопила еще не меньше пяти минут. Немного досталось мне, еще больше — лавке и бедняге-приказчику, а также горничной-камеристке и прохожим, которые пытались успокоить скандальную особу. Под конец она выдохлась и просто уехала. Спектакль был окончен, городового никто, разумеется, не позвал.

Сильно сомневаюсь, что у нее пытались что-то украсть. Скорее под весну обострилась душевная болезнь этой сумасшедшей...

— Барышня, — меня ласково под локоть тронул приказчик, который истово крестился все время, пока незнакомка, придерживаемая горничной-камеристкой, уходила прочь. — Извольте, я вам чайку налью-с. Благодарствую-с, что вступились за меня.

— Да я же ничего не сделала, — я отмахнулась, но все же позволила себя завести в лавку. — Действительно ничего не видела.

Внутри какой-то мальчишка рабочий поднимал с пола осколки. Кажется, та безумица расколотила здесь пару чашек.

— Эх, ты, — беззлобно попенял ему приказчик. — Велено же тебе было, держаться от мадам Ростопчиной подальше. Знаешь же ее норов.

— Кого?.. — переспросила я, услышав знакомую фамилию.

— Вы не местная, поди? — прищурился приказчик. — Барыня Ростопчина это, Елизавета Михайловна. Раз в неделю, как штык, вот так развлекается. Нынче нам не свезло... — забормотал он тихонько.

Интересно, много ли в Санкт-Петербурге Ростопчиных?..

На субботу был назначен благотворительный обед. До Пасхи оставалось ровно две недели, и на чаепитии у княгини Хованской в прошлое воскресенье меня пригласили принять в нем участие.

Заниматься благотворительностью считалось «хорошим тоном», только вот в это понятие все вкладывали разное значение. Княгиня Хованская устраивала обед для воспитанниц нескольких сиротских приютов Петербурга.

Поэтому рано утром мы с Мишей покинули квартиру и уселись в экипаж. Я решила взять с собой мальчика, чтобы развеялся. На будущей неделе нам предстояли похороны его бедной матери, а все прошедшие дни он старательно занимался с преподавателем, которого мне порекомендовали на чаепитии.

После Пасхи в реальных училищах будут короткие весенние каникулы, а затем я планировала устроить Мишу на последнюю четверть. Пусть сдаст экзамены, попробует свои силы, почувствует себя таким же, как и другие дети. Может, заведет друзей...

Когда мы свернули к зданию Попечительского Общества Красного Креста — а именно там проводился обед — я сразу заметила оживление. Снаружи, у широкого крыльца суетились слуги и молодые конторщики. Там же у входа сновали девушки в шерстяных платьях и широких передниках — старшие воспитанницы приютов. Иногда среди них мелькали лица дам, приподнимающих подолы длинных юбок, чтобы не запачкать их в грязной талой воде.

Мы вышли из экипажа и направились внутрь. В вестибюле было еще оживленнее: скрипели передвигаемые столы, стучали тяжелые медные подсвечники, кто-то торопливо расправлял скатерти.

Я сняла перчатки и сунула их в муфту, оглядывая зал.

— Ольга Павловна?!

Я обернулась, узнав по голосу княжну Софью Платонову.

— Какими судьбами? — девушка, чуть запыхавшись, остановилась рядом, удивленно меня изучая.

Я бы не узнала ее, не окликни она меня первой. В сером скромном платье и в светлой косынке, повязанной небрежно, так, что из-под края выбивались белокурые пряди, она была совсем на себя не похожа.

— По приглашению княгини Хованской, — я улыбнулась. — А вы?

— Батюшка — один их крупнейших жертвователей в Красный Крест. Сегодня здесь будет не только благотворительный обед, но и небольшой прием в честь меценатов, — торопливо отозвалась княжна.

Я кивнула и посмотрела на Мишу.

— Софья Григорьевна, познакомьтесь, пожалуйста, с моим воспитанником — Михаилом. Миша, познакомься с княжной Платоновой.

Я немного волновалась за мальчика, но за неделю занятий его манеры существенно выправились, и он весьма учтиво поклонился.

В груди загорелась теплая гордость.

Девушка же, если и удивилась, то никак этого не показала.

— Софья Григорьевна, не нужна ли вам здесь помощь? И моя, и Миши?

— Нужна, — княжна улыбнулась и поправила косынку. — Миша мог бы помочь сдвигать и расставлять скамьи, за это отвечает Лизавета, я отведу к ней.

Боковым зрением я заметила, как в противоположном конце коридора появилась княгиня Хованская в сопровождении нескольких дам. Поэтому, поблагодарив Софью за хлопоты и наказав Мише вести себя хорошо и никуда из зала не уходить, я направилась к Варваре Алексеевне. Только вот ее перехватили раньше: из подсобного помещения выскочила взъерошенная девушка и что-то принялась сбивчиво говорить.