Чокнуться можно! Том 3 (СИ) - Аржанов Алексей

Сын пациента — Дима — взял инициативу:

— Да что тут ещё рассказывать, доктор? Мы же уже сказали, он как с работы уволился, стало всё в разы хуже. Сутки напролёт болтал, что его преследуют, обмануть хотят. Шторы задёргивал, телефон в холодильник прятал. Но впервые сам с собой заговорил только вчера. Ранее такого не было.

Я слушал и мысленно раскладывал всё по полочкам.

Похоже, никаких подводных камней нет. Картина стандартная.

Не бывает так, чтобы человек лёг спать здоровым, а проснулся с полным психическим букетом. Шизофрения всегда подкрадывается тихо. Поэтому родственники иногда и не замечают этого. Списывают всё на усталость или личные странности человека.

Сначала у такого пациента появляется едва уловимая настороженность. Он чувствует, что мир как-то резко изменился, стал к нему слишком враждебным. А затем уже мозг начинает придумать объяснения. Так уж он устроен — человек всегда пытается объяснить себе то, что ему непонятно. Любыми способами.

Бред — это просто неправильное объяснение происходящего. Сначала человеку кажется, что за ним следят, но потом подключаются голоса. А вот это уже — совсем другой уровень. С него уйти в ремиссию очень непросто.

— Скажите, — я продолжил заполнять карту, — а эти его разговоры… Что он чаще делает? Просто слушает кого-то или спорит?

— Ой, верно вы подметили! — закивала жена. — Именно спорит! То огрызается, то оправдывается. А вчера ночью… — губы её задрожали, — было особенно страшно. Я слышала, как он шептал что-то вроде: «Не буду я! Не буду я этого делать». Я даже представить боюсь, что он имел в виду…

Она не договорила. И правильно сделала. Я-то прекрасно понял, о чём идёт речь. И это — самое страшное, что может произойти человеком при таком заболевании.

Голоса бывают разные. Существует целая классификация. Самые безобидные — это бормочущие или комментирующие голоса. Обычно они просто занудно нашёптывают, чем занят пациент. Например: «Вот он пошёл на кухню. А теперь налил себе воды…»

Но самые худшие — приказывающие голоса. Их в медицине называют «императивными». Эти всегда велят что-то сделать. Требуют подчинения.

И, к сожалению, иногда пациент может послушаться и навредить кому-то. Себе или окружающим. В таких ситуациях иллюзорный голос может быть для него важнее и авторитетнее, чем голос кого-то из членов семьи.

Но рассказывать об этом родственникам я пока не буду. Незачем их пугать. Благо его привезли сюда вовремя. До того, как он начал слушаться голосов.

— Алексей Сергеевич, — прошептала женщина. — Но он ведь нормальный был всегда. Обычный мужик, добрый! Что с ним такое? Это вообще лечится?

А вот и главный вопрос, который рано или поздно задаёт любой родственник. И от того, как я отвечу, зависит, опустят они руки прямо сейчас или будут бороться.

— Сядьте пока что, — попросил я. — Оба. И послушайте меня внимательно. Я постараюсь объяснить простым, немедицинским языком.

Как только они расположились на скамье, я продолжил:

— То, что происходит с Сергеем Анатольевичем, называется шизофрения, — скрывать диагноз от родственников не имеет смысла. Более того, важно подать им это с правильной стороны. — Я знаю, что звучит это страшно. Но пока не спешите с выводами. У многих складывается неправильное впечатление из-за того, как это показывается в фильмах. Я объясню, как это выглядит на самом деле.

Они замолчали. Внимательно прислушались ко мне, стараясь держать себя в руках.

— Чтобы было проще понять, давайте представим оркестр, — начал объяснять я. — Вот мы с вами видим скрипки, барабаны, трубы и так далее. Но чтобы из всего этого оркестра появилась музыка, а не какая-нибудь белиберда, нужен дирижер. Он как раз и следит, чтобы все выступали вовремя и игра каждого складывалась в одну общую мелодию. Так к чему я веду… Вот этот оркестр — это и есть человеческий мозг. А всё, что в нём происходит: мышление, внимание, чувства, эмоции — это музыканты. Проблема больных шизофренией в том, что…

— Нет дирижёра? — решил предположить Дима.

— Не совсем, — помотал головой я. — Он есть, но управление над оркестром теряет. В итоге мышление, чувства и всё прочее начинает путаться и в голове больного образуется совершенно другой мир. Тот, которого остальные не видят. Тут важно понимать, что больной не дурачится и не притворяется. Он на самом деле живёт в другом субъективном мире.

— А почему так? — вздохнула супруга Богданова. — Ну почему именно он, доктор? Родители у него хорошие, воспитывали его как надо. Не били, да и в целом он никаких травм не получал.

— Погодите, это здесь совсем ни при чём, — подметил я. — Запомните, тут никто не виноват. Шизофрения — это такая же болезнь, как диабет или гипертония. Просто орган другой. Не сердце, не сосуды, а головной мозг. Большую роль здесь играет наследственность. Бывает так, что в человеке это от рождения заложено. Некоторые могут прожить лет пятьдесят, а то и больше — и будут чувствовать себя абсолютно нормально. А потом что-то резко запускает процесс. Сильный стресс, эмоциональное потрясение, переутомление. Иногда вообще причина не нужна. У Сергея ситуация не совсем типичная. Ему сорок два. Обычно шизофрения начинается гораздо раньше. Но бывает и так.

— И что теперь? — спросил Дима. — Это всё? Он теперь… навсегда такой?

Тяжёлый вопрос. Врать им нельзя. Но и лишать надежды я тоже не имею права.

— Слушайте, — вздохнул я. — Полностью лечить эту болезнь пока что до сих пор не научились, тут врать не буду. Но! В некоторых случаях ситуацию можно взять под контроль. Перевести болезнь в ремиссию. Есть лекарства, которые приглушают этот разлад в голове. Голоса постепенно стихают, слежка прекращается, и человек снова начинает отличать реальное от выдуманного. Возвращается в общество и живёт, как и все остальные.

Я пока что решил умолчать о трудностях, которые будут сопровождать лечение. Оно займёт не дни, не месяцы, а годы. А лекарства придётся принимать на протяжении всей жизни. Точно так же, как диабетик вкалывает себе инсулин.

А ещё обязательно будут откаты. Многие больные бросают таблетки, как только чувствуют, что им стало легче. А потом всё опять возвращается.

Нужно понимать, что ремиссия — это не выздоровление. Это ситуация, когда болезнь спит, но может в любой момент проснуться.

Но всё это им расскажет другой психиатр. Тот, кто будет вести Богданова в Саратове. Нет смысла нагружать их сейчас лишней информацией.

— Чем раньше начнём лечение, тем лучше, — подытожил я. — Сергей сейчас в самом начале. На старте заболевания. И это, как ни странно, хорошая новость. Самая хорошая из всех, что я могу вам дать. Поэтому его нужно везти в Саратов. Не пугайтесь слова «психиатрическая больница». Почему-то у нас многие относятся к этой организации как к чему-то сверхъестественно страшному. Это — не тюрьма с решётками. Там работают хорошие специалисты. Они подберут лекарства, понаблюдают за Сергеем Анатольевичем и выведут его из острого состояния. Через какое-то время вы обязательно увидите прежнего Сергея. Но придётся подождать.

Пока родственники переваривали мой рассказ, я ещё раз взглянул на больного через призму своего нейроинтерфейса.

/Объект: Богданов С. А./

/Вероятность успешного излечения: 25%/

/Доступно: точечное воздействие низкой интенсивности/

Будь у меня доступ к ноосфере, я бы смог одним словом излечить пациента. В будущем, откуда я пришёл, это было возможно. Не просто вывести в ремиссию, а убрать болезнь полностью.

Сейчас ситуация другая. Но…

Может, всё-таки рискнуть? Двадцать пять процентов — очень низкая вероятность. Но всё же — это не ноль. Я ему не наврежу, но могу хоть чем-то помочь.

Да чёрт с ним! Попробую. Перенапрягусь, но хотя бы не буду потом жалеть, что не попытался. Заодно и узнаю, достаточно ли имеющейся совместимости для работы с таким заболеванием.

Полностью убрать шизофрению я не смогу — это мне сейчас не по зубам. Но я могу хотя бы немного придавить ту неадекватную бурю, которая кружит сейчас в голове Богданова.