Другая жизнь Ромы Гончарова. Дилогия (СИ) - "Поток Нейтрино"

Таська еще посидела с нами, потом забрала свои «Алые паруса» и ушла к себе.

Отец поднялся следом и взял с кровати чехол, повертел его и зацепил пальцем расходящийся шов на боку.

— Прошью, — сказал он и унес чехол в коридор. — Раз завтра на люди понесешь, пусть будет не стыдно.

Ужинали поздно, всей семьей, и разговор за столом шел обычный: про смену, про то, что огурцы на рынке подешевели, про Альку, у которой тоже скоро день рождения.

После ужина мать поставила тесто, и на кухне до самой ночи пахло завтрашним пирогом.

Я посидел с завтрашним репертуаром, переписывая то, что здесь вряд ли поймут. Да, это был не тот Союз, в котором я вырос, но и не та Россия, которую я помнил.

А потом, ночью, погасив свет, я лежал и слушал, как за стенкой бубнит родительский разговор: слов было не разобрать, но тон теплый, мирный, с материнскими всплесками и отцовскими паузами. Про гитару говорили, про что же еще.

И вот что странно. Перед комиссией, где решалась вся моя здешняя судьба, я держался спокойнее, чем сейчас. Там я знал, что умею решать задачи. А завтра соберутся и Черкасов с мини-дисками, и Ясенева, и пол класса, который умеет смеяться очень дружно, — а я сам, добровольно, принесу им гитару. Умный поступок, ничего не скажешь. Под ребрами у меня от этого екало, но, что удивительно, приятно.

Завтра, значит, играем. Начну с простого и веселого, «Наутилус» придержу на третью, а дальше — по обстановке. Припевы у этих песен такие, что подхватывают почти сразу.

Проверено на Таське.

Глава 19

День рождения Пашки

Празднование я услышал раньше, чем увидел.

День рождения Пашка устроил на Косе — на той самой, — и черный японский магнитофон Черкасова орал на весь берег. Я шел на звук с гитарой за спиной и с материнским пирогом в руках. Он лежал на блюде под чистым полотенцем, и мать наказала держать его ровно и не трясти, поэтому я при звуках музыки лишь едва ускорился.

Прямо на песке, в тени под обрывчиком, расстелили скатерть, или даже две, которую уже заставили едой. Судя по размаху, Пашкина мать готовила не один час. Чуть в стороне, в ямке, прогорал костер. Там Дима Кравец — добродушный шкаф из школьной волейбольной сборной — шевелил палкой картошку в углях, а сам Пашка нанизывал на прутики сосиски.

Народу собралось и правда с полкласса. Пришла даже Кира Ясенева, которая устроилась с краю, где садятся те, кто ненадолго.

— Ромыч! — закричал Пашка, углядев меня, и просиял. — С гитарой! Все сюда, он с гитарой!

— С днем рождения, Паш. Это от мамы, — сказал я, протянув пирог. — А от меня песни. Ты, как именинник, закажешь первым.

— Заказываю, чтоб громко!

Пирог у меня отобрали и передали по рукам Мавриди. Ирка Мавриди была нашей старостой, и за экзаменационный июнь я твердо усвоил, что где она — там организация и порядок, и спорить с этим себе дороже.

— Ух, как пахнет! — объявила она, принимая блюдо. Выставив его, оглядела нас и громко сказала: — Значит так, народ. Порядок такой: сперва подарки, потом едим, а гитара после. Все слышали или кому повторить? А то я вас знаю, вся еда остынет.

Подарков Пашке принесли немало. Каждый сверток он разворачивал с треском и комментариями. Из них вышли перочинный ножик, леска с крючками, от Гурьевой — открытка с кораблем и что-то, что она велела не читать вслух.

Кира отдала свой сверток без очереди:

— С днем рождения, Паш. Ты извини, что вперед всех и что я ненадолго: у меня сегодня еще занятия, а я и так уже с них отпросилась.

— Да ладно, Кир, спасибо, что вообще пришла, — отмахнулся Пашка. — Занятия — дело святое, все понимают. Мы тобой все гордимся!

А Витек дождался конца и вытащил из-за пазухи настоящий морской компас в латунном корпусе. Где достал — не сказал.

— Это чтоб ты из своей мореходки дорогу домой находил, — пояснил он. — А то я тебя знаю, уйдешь в море и забудешь, в какой стороне Светлогорск.

Пашка онемел. Стоял, держал компас на ладони и, не отрываясь, смотрел на стрелку, а та качнулась и уверенно легла на север, мимо всех наших скатертей.

— Офигеть, — выговорил он наконец. — Ты где такой взял, Вить? Такие в магазине не продают.

— Где взял, там больше нету, — важно сказал Витек. — Пользуйся.

— Восемнадцать лет человеку, а радуется как первоклашка, — сказала Мавриди. — Разливайте уже, мальчики, а то картошка остынет.

Разлили по кружкам квас — из бидона, который выдала Пашкина мать. Черкасов, не спрашивая именинника, под радостные вопли парней выставил из сумки несколько больших бутылок пива. Разлили и его. Я ограничился квасом.

Витек поднял кружку:

— За Пашку! Чтоб взяли в мореходку и чтоб не укачивало!

— Меня не укачивает! — возразил тот.

— Вот за это и выпьем!

Заржали, чокнулись, выпили. Пашка сиял.

— Садись сюда, — сказала Лера, подвинувшись на скатерти. — А то потом не влезешь, тут всегда все почему-то в один угол сбиваются.

Лера была девчонкой из тихих. За весь июнь я не услышал от нее и десяти слов, но, выходит, вот про кого вчера трепался Пашка. Я сел, а гитару пристроил позади себя, к ящику с магнитофоном, подальше от песка и кружек.

Выяснилось, что пристроил рано.

— А пусть Гончаров споет! — на весь берег предложила Гурьева. — В честь именинника! Он же не просто так гитару через полгорода тащил.

— Правильно, — поддержала Мавриди. — Пашка, командуй, ты у нас сегодня главный. А музыку эту консервную пусть выключат, ее все равно никто не слушает.

— Э, але! — возмутился Черкасов. — «Сияющие» — это щас самый хит!

— Да послушаем потом, — отмахнулась Мавриди. — Гончаров, давай!

— Спой, а? — тихо попросила Лера.

— Ромыч, ты обещал! — обрадовался Пашка. — Игорь, выключай свою шарманку, у нас тут живой певец с гитарой сидит!

Магнитофон Черкасов выключил не сразу, сначала выдержал паузу, одолжение, мол, делает.

— Ну, сейчас начнется, — громко пообещал он. — Мы же все помним, как Гончаров поет. Держитесь, у кого уши слабые, а то я в прошлый раз три дня отходил.

— Ой, точно! — рассмеялся Стас Зайченко, который, как я уже знал, смеялся шуткам Черкасова первым и громче всех. — Как на последнем звонке! Ясенева, ты далеко не отсаживайся, вдруг он опять тебе споет!

Свита заржала. Какая-то из девчонок прыснула и тут же зажала рот ладонью.

— Чайки-то, гляньте, уже снялись с берега, — добавил Черкасов, кивнув на воду. — Помнят. У птицы память знаете какая? Один раз услышала Гончарова — и на всю жизнь хватило. Летят щас и думают: «Ну его на фиг!»

— Жаль, я тот концерт на кассету не записал, — сокрушился Стас. — Всю жизнь теперь жалеть буду, такое ведь раз в сто лет случается. Я бы на месте кое-кого под землю прямо там провалился.

— Зайченко, ты Ясеневу-то не трогай, — негромко сказал Арсен Григорян. — У человека второй результат города, а ты у доски валентность до сих пор путаешь.

— А я чего? — не понял Стас. — Я про Гончарова говорю!

— Ты про нее говоришь. Все слышали, про кого ты.

Кира покраснела так, что видно было даже с моего места, поднялась и пошла вдоль воды, ни на кого не оглянувшись.

— Ну чего вы, а? — расстроился Пашка. — Кира! Кир, да он не про… — И осекся, сообразив, что делает только хуже.

— Рты закройте, — тяжело сказал Витек, ни к кому отдельно не обращаясь. — У человека день рождения, а вы концерты вспомнили. Нашли время, блин, честное слово, идиоты.

— Да ладно тебе, мы ж любя, — хмыкнул Черкасов, ничуть не смутившись. — Правда, Гончаров? Ну, спой, спой, чего ты. Просто я бы на твоем месте после того раза к гитаре ближе, чем на километр, не подходил.

— Не слушай их, Ром, — шепнула сбоку Аня Черненко, так тихо, чтобы свита не услышала. — Они всегда так, а потом сами же первые и подпевают. Ты играй, у тебя же хорошо получается. Просто…

И запнулась.

«Только не про Киру», — вспомнилось Пашкино. Мог бы и не просить. А позор тут помнили все до единого, вот только что там случилось не так? Стихи были трогательные, да и играл Ромка, судя по «просим-просим» неплохо. Не понимаю. Позор был не мой, но отвечать за него теперь мне.