Двадцать два несчастья 13 - Сугралинов Данияр

— И правда, чисто сработал Михайленко, — сказал я, и во рту у меня мгновенно стало кисло, в ушах зашумело. — Он ведь ей ни разу даже не соврал. Предложил действительно не он.

— Потому, Сергей, в этой истории страшен только один человек, — сказал Владимир. — И это не вдова и не болтун Лысоткин. А милый добрый толстяк Михайленко.

Дальше он выложил остальное. В январе двадцать пятого, пока Епиходов блистал на конференции в Осаке, в схему вошел нотариус Лещенко. Летом прошлого года академику подсунули на подпись пачку бытовых бумаг, и среди них лежал чистый лист. Он подписал не глядя. Лист лежал у нотариуса в сейфе, а текст завещания напечатали сверху уже после.

Тут я некстати вспомнил, как Ирина иногда заходила ко мне в кабинет со стопкой бумаг, а я подписывал, не отрываясь от монитора, потому что доверял ей как себе. Который из тех подписанных листов был чистым, я не вспомнил бы теперь и под пыткой.

— Тогда зачем актер? — спросил я. — Если подпись подлинная, к чему было ряженого возить к нотариусу Лещенко?

— Затем, что подпись у них была, а человека не было, — объяснил Владимир. — Нотариус обязан своими глазами увидеть завещателя и записать, что тот пришел сам и был в здравом уме. Вот им и понадобился кто-то, кто придет в контору и посидит на стуле.

Он говорил, а я думал о том, что все это творилось при мне и вокруг меня, пока я дописывал статью про циркадные ритмы.

Про статью в британском журнале и про патент я знал и сам — с октября, когда впервые в теле Сереги пришел в клинику Ройтберга. Владимир добавил к известному одно, зато главное: заявку на патент в августе при живом авторе Михайленко подавал сам и один. Отговориться он сумеет одной фразой — работали, мол, вместе, тема общая, — но эта глупость целиком его.

— Он, стало быть, рассчитывал, что автор до рассмотрения заявки не доживет, — сказал я.

— Именно так он и полагал, — подтвердил Владимир. — И теперь про то, как автора уложили на стол, потому что ответ про операционную я от тебя уже получил.

— Слушаю вас, Владимир Николаевич, — отозвался я и приготовился услышать то, что давно сложил сам.

— Аневризма у академика была настоящая, лет двадцать. Маленькая, стабильная, под наблюдением, и он сам все эти годы предпочитал ее не трогать. Ни страхом, ни женскими слезами человека с сорока годами практики на стол не затащишь. Поэтому его взяли не страхом, а собственной компетенцией. Осенью Михайленко сделал ему расширенную диагностику и показал изменение формы: дочерний купол, неровный контур, все признаки нестабильной стенки. В общем, убедил.

Я даже помнил, какими словами Михайленко это сделал: «Сергей Николаевич, вы бы сами такому пациенту объяснили, что продолжать наблюдать и бездействовать — преступная самоуверенность». А дальше врач внутри меня сделал все сам. Я тогда посмотрел на снимки, поставил себе показания и лег под нож, уверенный, что решение это мое собственное. Так все и было.

Мы стояли на светофоре, и в тишине было слышно, как за окном скребет лопатой дворник.

Черт… Я ведь, когда смотрел на эти снимки своими глазами, сказал ровно то же, что и любому пациенту с такой картиной: дочерний купол на стабильной аневризме означает, что стенка пошла и тянуть нельзя. А теперь выходило, что все было ловко подстроено.

— Ты чего замолчал, Сергей? — спросил Владимир.

— Считаю, — ответил я. — Плановое клипирование неразорвавшейся аневризмы в хороших руках дает от двух до пяти процентов летальности. После разрыва на столе счет идет на тридцать, а то и на пятьдесят, даже если бригада работает идеально. А если разрыв нужен самому хирургу, то и все сто.

— Вот и я про это, — кивнул он. — Ладно. Теперь скажи мне сам, зачем им такая спешка. Ты ведь наверняка сообразил.

— Сообразил, — ответил я. — Институт и деньги от них никуда не денутся, а они спешат, как на пожар. Значит, есть кто-то еще, и подгоняет их именно он.

— Есть, — подтвердил Владимир. — И нужно ему все это не для науки. Фамилию я тебе не назову, так что и не спрашивай.

— Не назовете или не знаете?

— Не назову, — отрезал он. — Ответ на этот вопрос тебе жизни не удлинит, а укоротить может вполне.

Что ж, по крайней мере, стало окончательно ясно, что я ничего не выдумываю.

— Тогда объясните мне другое, Владимир Николаевич, — попросил я. — Что мы делаем с ученым советом? Меня там собираются съесть публично, при всей школе, чтобы никто потом не сомневался, кто наследник. Так?

— Так. Причем они сами все это инициировали, что хорошо, — ответил Владимир, коротко улыбнувшись одними губами. — Только запомни, чего мы там добиваемся, а то ты, я вижу, настроился посадить их в лужу прямо там. Или даже вообще посадить, да?

— А разве мы не посадить их хотим?

— Посадить мы их всегда успеем, — сказал Владимир. — Сначала надо, чтобы им перестали давать то, ради чего все это затевалось: институт, финансирование и покровительство сверху. Пока тема наверху в фаворе, они под прикрытием, и никакое дело против них не выстоит. А вот если вокруг темы поднимется скандал, покровители тихо отступят и переключатся на других, потому что таких кандидатов в очереди человек двадцать. Тогда прикрытие с них слезет и мы их возьмем. По-другому, Сергей, не получится.

Выходит, совет нужен нам не для оправдания, а для шума. Такой расклад мне, пожалуй, даже нравился. Уж мы с Терновским сможем пошуметь.

— И к вопросу о совете, — добавил Владимир. — Кабановича они уже расчехлили, судя по тому, что мне докладывают. Его видели в институте на праздниках, ему готовят выступление.

Тут у меня всерьез испортилось настроение. Услышав сегодня о нем в первый раз, я отмахнулся, но сейчас осознал. Лысоткин о нем молчит не просто так, они готовят его на замену мне. Достанут лженаследника Кабановича с полки и поставят к трибуне рассказывать, как аспирант из Казани присвоил тетради академика Епиходова.

— С Кабановичем я уже сталкивался, — сказал я. — Месяц назад он на комиссии предъявлял полевые дневники академика, которые сам же и подделал, и фальсификацию тогда установили при свидетелях.

— Вот это уже полезно, — оживился Владимир, снова доставая блокнот. — Кто устанавливал подделку и осталась ли бумага?

Я назвал фамилии Терновского, Петрова-Чхве, Галины Александровны и добавил, что протокол той комиссии наверняка до сих пор хранится в институте.

— И последнее по Михайленко, — сказал я. — У меня появилась идея вытащить из него признание. Галина Александровна, библиотекарь института, знает аспирантку, которую он держит на крючке и которая его тихо ненавидит. Она выведет его в кабак и напоит, а я подсяду со стороны и включу диктофон.

Владимир выслушал, не меняясь в лице, но потом все же поморщился.

— Запись пьяного — опять не доказательство, это я тебе уже объяснял.

— Знаю, Владимир Николаевич. Мне не для суда. Мне нужно услышать своими ушами.

— Тогда три условия. Первое: сам не наливаешь и не платишь, чтобы потом никто не сказал, что ты его спаивал. Второе: как узнаешь имя этой аспирантки, сообщаешь мне до кабака, а не после. Если Михайленко держит ее на крючке, не факт, что крючок один и что дергает за него именно он. Третье: один за столом не сидишь. Мужик, который пьет минералку в одиночестве и косится в чужую сторону… Ну, ты понял.

— Про это я и сам подумал, — сказал я. — Собирался взять с собой девушку из наших аспиранток, чтобы все выглядело как свидание. Утром она согласилась, а к обеду, после всей этой истории со слухами про Ротоноса, отказалась.

— Значит, слух работает уже и здесь, — заметил Владимир. — Найдешь другую. И такую, которой потом не придется ничего объяснять.

— Теперь про архив академика, который я отнес Лысоткину, Владимир Николаевич, — продолжил я. — Я обещал рассказать, что за история с той пустышкой. Так вот, она не просто липовая, она меченая. В двух таблицах цифры переставлены так, что расчет по виду правильный, а по сути неверный. Плюс ссылка на препринт, которого не существует, и опечатка в одной фамилии. Если эти цифры или эта ссылка вылезут в чужой заявке, статье или докладе на совете, это уже не мое слово против их. Они этим подпишутся, что использовали мои данные.