Еще один шанс (СИ) - Фабров Роман

Оставив сына в салоне, Мария Ивановна быстро вышла наружу и скрылась за дверью. За застеклённым окошком вахты сидел пожилой усатый дежурный. Стоило женщине назвать себя, как мужчина почтительно кивнул:

— Да-да, мне уже сообщили, Мария Ивановна. Софья Николаевна Бравицкая лично для вас оставила, — и протянул ей два театральных билета.

Женщина бережно приняла их и спрятала в сумочку, а затем поспешила обратно к машине.

Славка лихо крутанул руль, переключил передачу, и «Волга», сделав небольшой круг по залитым дождём переулкам, снова торжественно выкатилась на Театральную площадь — прямо к главному входу.

Здесь царило настоящее столпотворение. Десятки промокших людей под зонтами выстроились в живой коридор. Они вглядывались в лица счастливчиков и наперебой выкрикивали:

— Граждане! Товарищи! У кого есть лишний билетик?

Сергей первым вышел под мелкий моросящий дождь, обошёл борт машины и предупредительно открыл маме дверь. Он подтянул строгие манжеты рубашки, галантно протянул руку и предложил Марии Ивановне взять его под локоть. Она, бережно придерживая подол синего крепдешинового платья, оперлась на сильное плечо сына.

Под завистливые вздохи толпы они с достоинством переступили порог, попадая в роскошное, залитое светом хрустальных люстр главное фойе театра. Паркет, натёртый до зеркального блеска, отражал парадные наряды столичной театральной публики.

Глава 21

За кулисами, в полумраке тусклого дежурного освещения, время будто застыло и превратилось в натянутую струну. До открытия занавеса оставались считаные минуты. Воздух, пропитанный запахом канифоли, театрального сукна и свежей краски декораций, казался тяжёлым, несмотря на распахнутые окна.

Здесь, в окружении огромных деревянных конструкций, отделяющих подмостки от зрительного зала, актёры сбились в небольшие кучки. Весь их утренний апломб и напускная уверенность после речи худрука исчезли, уступив место привычному предпремьерному мандражу.

— Володь, будь другом, поправь мне бабочку, у меня руки ходуном ходят, — негромко попросил Карандышев, тщетно пытаясь поймать пальцами ускользающий шёлк. На его лбу, несмотря на плотный слой грима, всё равно проступали крупные капли пота.

— Успокойся, Юрка, расслабься, — Володя, игравший Паратова, и сам был бледен, несмотря на щегольской сценический загар. Он резко одёрнул белоснежный китель и перехватил дрожащие пальцы товарища.

— Дыши глубже. Всё будет нормально. Мы им сейчас такое устроим — долго помнить будут, — нервно улыбнулся он. — Ты самое главное: на первой реплике не торопись.

Чуть поодаль Вожеватов настраивал Кнурова, похлопывая грузного актёра по плечу:

— Товарищ Кнуров, держи лицо! Ты же миллионщик, забыл? У тебя в кармане вся губерния. Чего дышишь так тяжело?

Лиза Егорова, уже перевоплотившаяся в Хариту Игнатьевну, обмахивалась кружевным веером. Бутафорские серьги подрагивали, а шёпот срывался на свист:

— Ой, мамочки, зал-то как гудит… Слышите? Весь партер уже забит, — запричитала она, прильнув одним глазом к щели занавеса. — Только бы текст не вылетел, только бы не забыть про…

Среди этой суматохи Соня казалась единственным островком спокойствия. Она стояла у края декорации, почти вплотную к бархату кулисы. В лёгком светлом платье Ларисы Дмитриевны, со свободно спадающими на плечи локонами, она уже сейчас выглядела невесомой и беззащитной — чайкой, случайно залетевшей на шумную пристань.

Пальцы, судорожно сжимавшие кружевной платок, были ледяными. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже Лизе, но Соня, собрав всю волю в кулак, старалась не показывать никому своего волнения. Однако в голове, как у всех перед выходом, лихорадочно кружились мысли: «А если я не донесу смысл? Если сорвусь на крик? Если они увидят во мне не Ларису, а просто испуганную девчонку?»

Но в этот момент, словно почувствовав её слабость, в сознании возникла Элеонора Аркадьевна. «Софья, прекратить панику! — властно и в то же время удивительно мягко прозвучал внутренний голос. — Посмотри на них. Они почему дрожат? Да потому что пытаются казаться. А тебе казаться не нужно. Ты и есть Лариса. Вся твоя беззащитность — это твоё главное оружие на сегодня. Спина прямая. Дыши ровно. Твой зритель уже в зале, и он ждёт именно тебя».

Соня сделала глубокий вдох, чувствуя, как ледяной зажим в груди начинает отпускать. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Лизой. Та, заметив это, мгновенно сложила веер, шагнула вперёд и крепко сжала ледяные ладони девушки в своих.

— Ой, Сонька, ты не представляешь, как мне страшно, — одними губами прошептала Лиза.

Соня нежно погладила её по плечу, и в этот миг над их головами с металлическим щелчком выключился рабочий свет, погрузив закулисье в полную темноту. Послышался нарастающий рокот поползших в стороны кулис. Спектакль начался.

Занавес поднялся, открывая взору публики залитую солнцем, но обманчиво холодную террасу кофейни на высоком берегу Волги. Воздух Бряхимова был буквально пропитан запахом дорогого табака, речной свежести и затаённой тревоги. На фоне раскидистых деревьев бульвара и доносящихся издалека гудков пароходов за столиком чинно восседали двое хозяев жизни — Кнуров и Вожеватов.

Откуда-то из глубины трактирного сада, сквозь густую зелень декораций, донеслись первые аккорды гитарного перебора. Едва слышно, вкрадчиво и надрывно запели цыгане — табор обживал Бряхимов, готовясь к вечернему разгулу. Под этот щемящий музыкальный фон неспешный, ленивый разговор купцов о прибыльных сделках и покупке судов под звон хрустальных бокалов сразу задавал тон всему действию.

Кнуров и Вожеватов цинично, словно на ярмарке, обсуждали под цыганские напевы главную городскую новость: скорую свадьбу местной красавицы Ларисы Огудаловой с мелким, тщеславным чиновником Карандышевым. Имя Ларисы, бесприданницы, обречённой стать живой игрушкой в руках богачей, возникая в их сытом разговоре, повисало над сценой предчувствием неизбежной грозы.

В глубине сцены цыганский хор затянул протяжную песню. Под этот мотив на террасе появились Огудаловы.

Едва Соня сделала первый шаг под лучи софитов, в зрительном зале прошелестел вздох восхищения. В светлом платье, с растерянным взглядом, она казалась чуждой среди всего этого купеческого мира.

Соня вела партию безупречно. От мандража не осталось и следа — Элеонора Аркадьевна направляла её сквозь мизансцены, словно штурман. Кстати, Лиза Егорова в роли Хариты Игнатьевны так-же была весьма убедительна: её героиня изящно заигрывала с Кнуровым, выманивая деньги, — зрители посмеивались, узнавая знакомые житейские ситуации. А вот Сонина Лариса проживала каждое слово Островского как собственную боль, ловя печальные вздохи зрительного зала.

Во время одной из пауз, когда Сонина Лариса отходила к перилам террасы, она невольно бросила взгляд в зал — и на мгновение замерла. Прямо по центру, в партере, сидели Мария Ивановна и Сергей.

Женщина, прижав платок к губам, смотрела на неё с такой гордостью и любовью, что у Сони защемило сердце. Её глаза блестели от слёз, но она улыбалась — широко, счастливо, будто видела перед собой не героиню Островского, а свою родную девочку, которая наконец-то расправила крылья. Рядом с ней сидел Сергей, выпрямившись, с напряжённым лицом. Он не аплодировал, не шевелился — только внимательно следил за каждым её движением, словно мысленно охраняя. В его взгляде читалось: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо».

Этот взгляд придал Соне сил. Она чуть склонила голову в едва заметном кивке — только для них двоих — и вернулась к роли. Теперь каждое слово звучало увереннее, каждое движение обретало новую глубину.

Спектакль катился к развязке. В финальном действии, когда обманутая Лариса произносила свой монолог: «Я вещь… наконец-то слово найдено…», — голос Сони сорвался на шёпот.

Прогремел выстрел Карандышева. Она медленно опустилась на сцену, умирая под финальный плач цыганских гитар. Наступила секунда оглушительной тишины.