Он замолчал.
Потом сказал:
— Значит, вы получили, чего хотели.
Марта подошла к нему совсем близко.
— Нет, милорд. Я только начала получать.
Он поднял руку.
Медленно.
Очень медленно.
И убрал у неё с плеча сухую соломинку, прилипшую то ли от конюшни, то ли от дороги.
Пальцы скользнули по ткани плаща. Совсем слегка задели шею.
У Марты на секунду сбилось дыхание.
Он это увидел.
И тоже замер.
Тишина в комнате стала плотной.
Тёплой.
Опасной.
— Что? — спросила она почти шёпотом.
— Ничего, — ответил он так же тихо. — Просто вы пахнете ветром. И лошадью. И дымом.
— Очень романтично, — сухо сказала Марта, хотя голос у неё предательски стал ниже. — Мечта любой женщины.
— А вы не любая.
Она посмотрела ему в глаза.
И поняла сразу две вещи.
Первая — он уже не шутит наполовину. Он говорит серьёзно.
Вторая — если она сейчас не отступит, воздух в комнате изменится окончательно.
Марта отступила первой.
На шаг.
И заговорила нарочно деловым тоном:
— Доедайте. Потом встанете ещё раз. А вечером я посмотрю ваши бумаги.
Иэн усмехнулся так, будто понял всё, что она не сказала.
— Как прикажете, миледи.
— Именно.
Но уходя, она всё равно чувствовала его взгляд между лопаток.
И не могла решить, что опаснее — соседний лорд за бродом или этот мужчина в собственной комнате, который наконец-то начал возвращаться к жизни и, похоже, уже заметил, что рядом с ним не только умелые руки, но и женщина.
Глава 9.
Глава 9
Запахи в замке изменились.
Это Марта заметила раньше, чем открыла глаза.
Не сразу — не резким контрастом, не чудом за одну ночь, — а как бывает после долгой болезни, когда человек вдруг ловит себя на том, что воздух стал легче. Чуть чище. Чуть теплее. И в нём больше не прячется та вязкая, липкая тяжесть, от которой хочется дышать поверхностно, лишь бы не втягивать глубже.
Теперь по утрам пахло дымом — настоящим, сухим, не гнилым. Пахло горячей водой. Тёплой кашей. Сырым деревом. И едва заметно — мёдом.
Она лежала, глядя в потолок, где всё ещё тянулись старые копчёные полосы, и слушала.
Шаги в коридоре — быстрее, увереннее. Голос Фионы — уже не шёпотом, а тихо, но чётко. Где-то дальше — звон посуды, не раздражающий, а рабочий. Ветер всё ещё бился в стены, но внутри ему стало теснее.
— Неплохо, — пробормотала Марта и медленно села.
Тело отзывалось иначе, чем в первые дни.
Слабость никуда не делась полностью, но уже не вязала движения. В ногах появилась сила — ещё не та, что нужна для бега, но достаточная, чтобы идти и не считать шаги. Кожа перестала быть ледяной. И главное — исчезло это ощущение пустоты внутри, когда организм существует на одном упрямстве.
Она спустила ноги на пол — уже не вздрагивая от холода — и встала.
На ней была новая рубаха — грубый лён, но вываренный, мягче прежнего. Платье — тёмное, с аккуратно перешитым подолом. Фиона вчера ночью подогнала его так, чтобы ткань не тянула плечи и не мешала шагу. Мелочь. Но из таких мелочей и складывается жизнь.
Марта подошла к окну, приоткрыла ставню.
Во дворе уже было движение.
Лошади у конюшни — вычищенные, с приглаженной шерстью. Два мальчишки несли дрова — молча, но быстро. У колодца стояли женщины, и Марта отметила сразу — одна из них держала крышку над ведром.
— Уже кипятят, — тихо сказала она.
И это было больше, чем просто порядок. Это было начало.
Она оделась быстрее, чем раньше, накинула плащ и, по привычке, взяла молитвенник. Потом усмехнулась самой себе.
— Вот уж от чего я пока не избавлюсь, так это от этой маски.
И вышла.
Коридоры замка ещё оставались теми же — каменными, холодными, с пятнами сырости и трещинами в полу, — но в них стало меньше беспорядка. Тряпки не валялись где попало. У стен стояли аккуратно сложенные дрова. Даже запах был другой.
Не идеальный.
Но живой.
У двери Иэна стояла не Фиона.
Стоял парень.
Тот самый — из конюшни. Роб.
Он выпрямился, когда увидел её.
— Миледи.
— Он проснулся?
— Да. И… — Роб замялся, — и ругался.
— Значит, жив, — спокойно сказала Марта и открыла дверь.
Комната встретила её теплом.
Настоящим.
Очаг горел ровно, не дымя. Дрова были уложены правильно, воздух двигался, не застаиваясь. Окно приоткрыто ровно настолько, чтобы не выхолаживать, но давать свежесть.
Иэн не лежал.
Он стоял.
Не полностью. Не уверенно. Не сам.
Он держался за край кровати, второй рукой опирался на плечо Роба, и лицо у него было таким, каким бывает у человека, который одновременно злится, терпит и отказывается уступать собственному телу.
— Вот это новости, — сказала Марта, закрывая за собой дверь.
Он повернул голову.
Взгляд у него был острый. Живой. И злой — но не той мёртвой злостью, что была раньше.
— Я решил, — сказал он, тяжело дыша, — что лежать дальше — это слишком скучно.
— И поэтому решил умереть стоя? — спокойно спросила Марта, подходя ближе.
Роб нервно усмехнулся.
