Он на миг опустил голову, будто справлялся с собой. А потом вновь поднял на меня глаза — потемневшие, полные отчаянной решимости.
— Поэтому я не смог донести. И никогда не смогу.
Я отвернулась — не от злости, не от стыда, а чтобы он не видел, как задрожали губы. Моргнула. Один раз. Второй. Веки будто налились свинцом, и взгляд расплывался. Мне казалось, все трещит по швам.
И внутри, и снаружи.
— Вы поэтому отозвали свою кандидатуру из комиссии, — догадалась я.
Ростопчин кивнул.
— Оставлять вас на растерзание князя не хотелось, но смотреть на вас — мука. Впрочем, не смотреть — тоже.
Он ведь практически признавался в любви, но каким же горьким было это признание. Какой же жгущей волной оно разливалось по груди.
— Как ваше настоящее имя? — резким вопросом Ростопчин круто переменил ход разговора.
— Ольга.
И это было правдой.
— Как вы оказались в полицейском управлении города N?
Допрашивать меня чувства ему, однако, не помешали.
— Вы же тоже в нем как-то оказались, — буркнула, защищаясь. — В неподобающем виде.
— Изволите шутить? — он изогнул бровь.
— Нет, просто не понимаю, почему вы так жестко спрашиваете с меня за то, что с легкостью простили себе.
С шумом Ростопчин втянул воздух, и крылья носа затрепетали в такт тяжелому дыханию.
— Потому что, покрывая вас, я тоже теперь рискую. И имею право знать, — отрезал он безапелляционно.
Если бы дело касалось меня одной — наверное, я бы призналась. Но могли пострадать другие люди: князь Барщевский, княгиня Хованская, возможно. Слушательницы моих лекций... И потому я промолчала.
— Вас нынче станут изучать под увеличительным стеклом, — безжалостно продолжал Ростопчин. — На жизнь Великого князя покушались террористы. Одна из них — ваша ученица. Должен ли я называть имя?
— Зинаида... — прошептала я обескровленными губами.
До последнего не хотелось верить.
— Их поймали?
— Пока ищут. Но поимка — вопрос времени, — сурово отозвался Ростопчин. — Непременно наступят последствия. Для вас, ваших слушательниц, вашей покровительницы княгини Хованской... для целого списка лиц.
— А двое других?
— Что — двое других? — он нахмурился, не понимая, а я горько усмехнулась.
— Двое других террористов — мужчины, не так ли? Студенты?
По опасному прищуру Ростопчина я поняла, что он догадался, куда я клоню.
— И для профессора Лебедева не будет никаких последствий, правда? Всех юношей не исключат, университет не закроют?.. — продолжала я перечислять. — И преподавателей не станут обвинять в поступках их учеников?..
Он молчал так долго, что я перестала надеяться на ответ. Молчал и не сводил с меня задумчивого взгляда.
— Вы должны сосредоточиться на себе, — заговорил, наконец. — Пенять на несправедливый подход нет смысла.
— А я не жаловалась, — вскинулась мгновенно. — Я, к сожалению, прожила в этой несправедливости так долго, что давно смирилась с ней. Лишь хотела указать, что даже вы измеряете всё разными чашами. Заподозрили меня бог весть в чем. Шпионаж? Заговоры? Симпатии к террористам? Вам было бы легче, будь вы влюблены в заговорщицу?.. — спросила хлестко и горько, подняв голову.
Ростопчин дернулся, словно я и в самом деле его ударила.
— Нет, Ольга Павловна, — прошипел свистящим шепотом, — легче мне не было бы.
Он резко поднялся, едва не опрокинув стул — успел перехватить его в последний момент. Посмотрел на меня нечитаемым взглядом и уже в какой раз поправил сюртук.
Я же, почувствовав безмерную усталость, откинулась на подушки. К глазам вновь подступили слезы, и хотелось одного — чтобы он поскорее ушел.
— Вы устали, — отчеканил сухо, — и должны отдыхать. Я прошу прощения, что утомил вас разговором. Я вернусь завтра, коли не возражаете. И мы закончим.
— Всего доброго, Александр Николаевич, — хриплым голосом попрощалась я и едва дождалась, пока он уйдёт.
На прощание Ростопчин вновь окинул меня таким взглядом, словно хотел навсегда запечатлеть на хрусталиках глаз, а затем в два шага вылетел в коридор.
От злости совершенно расхотелось плакать. Я сжала кулаки и тут же пожалела об этом, тихо зашипела из-за боли, что прострелила плечо. Словно услышав, в комнате показалась сестра Марфа.
— Ольга Павловна? С вами все в порядке?
Через силу я кивнула и посмотрела на нее.
— Будьте добры, позовите Ее светлость.
Во взгляде женщины читалось сомнение, но она не стала ничего говорить и, кивнув, прикрыла за собой дверь. Обессиленно выдохнув, я откинулась на подушки и уставилась в балдахин.
Как так может быть, когда в груди всё разрывается пополам? Одновременно от радости и злости, от обиды и сожаления?
Признание Ростопчина сперва заставило сердце трепетать от радости, но теперь я чувствовала себя такой рассерженной, такой задетой. Шпионка! Заговор! О чувствах он говорил так, словно глубоко сожалел!
А я тоже не просила его в меня влюбляться! И провожать меня не просила, и в экипаж сажать, и вступаться, и выносить на руках из аудитории, и вести задушевные разговоры — я всего этого не просила!
Княгиня Хованская вошла в спальню как раз в момент, когда у меня с губ невольно сорвался полустон-полурычание. Опомнившись, я поспешно прижала ладонь ко рту.
— Простите.
Варвара Алексеевна, одарив меня слишком понимающим взглядом, прошла и села на стул, который едва не сшиб Ростопчин, когда практически сбежал от меня.
— Сестра Марфа сказала, вы хотели меня видеть? — нейтральным голосом спросила она, решив, очевидно, притвориться, что не замечала ни моего расстройства, ни влажно блестящих глаз.
И я была ей за это очень благодарна.
— Да, — кивнула я и набрала в грудь побольше воздуха. — Прошу вас, Варвара Алексеевна, расскажите, что произошло. Я уже достаточно хорошо себя чувствую, чтобы выслушать.
Поджатые губы женщины сказали мне, что едва ли она исполнит просьбу.
— Я так устала, что все считают меня слабой... — выдохнула я себе под нос.
Во взгляде княгине что-то вспыхнуло и быстро погасло, но эта искра изменила ее решение. Она подалась вперед и поведала негромко.
— Их было трое. Два юноши и одна девушка, слушательница ваших курсов Зинаида Ильина. Ворвались на лекцию, устроили пальбу… — она поморщилась.
— Известно, кто эти юноши? Студенты? — спросила я жадно.
— Если и студенты, то не из вашего университета.
— Значит, одна только Зинаида... — прошептала побелевшими губами.
Варвара Алексеевна посмотрела на меня с сочувствием и, поддавшись порыву, протянула руку и сжала на кровати мою ладонь.
— Только не вините себя.
— Не я, так другие...
Она ничего не возразила, и я поняла, что поступок Зинаиды действительно ляжет на мои плечи тяжелым бременем.
— Знаете, все так глупо получилось, — все еще хмурясь, вновь заговорила княгиня. — Глупо, конечно, не слишком уместное слово, но по-иному описать не получится.
— Что вы имеете в виду? — теперь уже пришел черед мне поддаться вперед и подняться с подушек.
Варвара Алексеевна пожала плечами.
— Ну, посудите сами. Трое возбужденных молодых людей с оружием. Конечно же, в аудитории все запаниковали, не сразу смогли открыть дверь. Пострадавших от чужих толчков больше, чем от пуль. И они даже никого не убили, хотя могли бы. Кирилл Николаевич жив, князь Мещерин тоже, и господин Ростопчин... и весь первый ряд, на котором сидело немало чинов.
Невольно я заслушалась ее, отмечая, как неожиданно здраво и жестко для женщины она рассуждает. Намного опережая свой век и окружение... И я кивала в такт ее словам, потому что разделяла и понимала все, что говорила княгиня.
— Они молоды, — возразила я, желая еще послушать ее аргументы. — Могли испугаться, растеряться...
— Это народовольцы, — и вновь жестко, по-мужски отрезала княгиня. — Террор и запугивание — их методы борьбы. И хотя раньше они не убивали, что-то осталось неизменным и здесь...
