Цена вопроса - жизнь! (СИ) - Фелис Кира

— Ситуация тяжёлая. Понимание, будет ли она жить придёт не скоро.

Я слышала, как Ульяна пыталась выгнать Константина из комнаты, заявляя, что сама справится с племянницей. Но он не отступил.

— Я не выйду отсюда, пока она не очнётся, — сказал он твёрдо, и в его голосе звучало что-то такое, что спорить было бесполезно.

В себя я пришла только на четвёртые сутки. Мир сначала плыл, словно туман, а потом постепенно обострился, и первое, что я увидела — Константин. Бледный, осунувшийся, с небритой щекой. Его глаза красные, усталые, и всё же такие живые. Мне было непривычно видеть его таким.

— Ну наконец-то, — негромко выдохнул он, но в голосе была сила и облегчение.

Я попыталась что-то сказать, но изо рта вырвалось лишь хриплое шипение.

— У тебя воспалены голосовые связки, — он склонился ближе, так что я чувствовала тепло его дыхания на щеке. Его голос был мягким, но в нём сквозила твёрдость. — Всё восстановится. Но сейчас я даже рад, что ты не можешь говорить. Окрепнешь и мы пообщаемся. Время серьёзного разговора пришло.

Я резко замотала головой. Нет. Я хотела сейчас. Я не могла больше ждать. Слишком долго молчала, слишком многое давило изнутри. Казалось, если отложить разговор ещё хоть на день, я просто сломаюсь. Я подняла руку и настойчиво показала жестом: говорить сейчас.

Он нахмурился, глаза сверкнули раздражением.

— Арина, почему ты не слушаешься? — обречённо проговорил он, сжимая губы в тонкую линию. — Я же сказал: потом.

Я упрямо качнула головой ещё раз. Горло саднило, в груди давило, но я не сдавалась. В глазах защипало, и прежде, чем я успела моргнуть, слёзы потекли по вискам тонкими солёными струйками, увлажняя подушку. Я чувствовала, как щеки горят и ненавидела себя за эту слабость, но остановить не могла.

— Арина, да что ж такое… — он выдохнул тяжело, закрыл глаза на миг, будто собираясь с силами, и, кажется, сдался. Его плечи опустились и расслабились. Он наклонился ближе и тихо, но решительно проговорил:

— Ладно. Сейчас, так сейчас.

А сев рядом произнёс:

— То, что ты не Арина, я понял почти сразу. Ведь это тебя напугало? — его голос прозвучал ровно, но за этой внешней спокойностью чувствовалось напряжение. Он не отводил взгляд, и мне стало трудно дышать. Я ничего не ответила — Я хоть давно и не был в гостях у Малиновских, но человек не может так разительно измениться. Поэтому да, о том, что ты из другого мира, я догадался. Такое хоть и очень редко, но случалось.

Слова падали одно за другим, как камни в воду, расходясь по мне волнами. Я замерла, сердце забилось так сильно, что казалось оно стучит не в груди, а прямо в горле.

— Всё это время я приглядывался — продолжил он — Сначала удивляло, как тепло к тебе относится Ульяна. И Марфа с Николаем… они растили девочку с пелёнок, знали каждый её взгляд, каждое слово. И всё равно принимали тебя без сомнений.

Он остановился на мгновение, будто давая мне перевести дыхание, и тихо добавил:

— Я наблюдал за тобой. Слова, поступки, привычки, всё выдавало чужую. А потом… — он отвёл глаза, провёл рукой по лицу, словно сам себе не верил, и вернул взгляд на меня. В его глазах полыхнуло что-то такое, отчего у меня дрогнули пальцы. — Потом это перестало быть просто наблюдением. Ты понравилась мне сразу. Неожиданно, резко, как удар. И это чувство только росло. Каждый день, каждое твоё слово, каждая упрямая искорка в глазах делали его сильнее.

Он замолчал, и повисла тишина, тяжёлая, звенящая. Я слышала, как громко бьётся моё сердце. Воздух будто сгущался между нами, мешая вдохнуть.

Я смотрела на него огромными глазами и качала головой, не в силах принять услышанное.

— Ты мне не веришь? — тихо спросил он.

Я отвернулась, снова качнула головой. Слёзы, горячие и предательские, щипали глаза.

— Я люблю тебя, дура! — воскликнул он.

Я обомлела. Сердце ухнуло вниз, будто земля ушла из-под ног. На секунду дыхание остановилось. И в то же мгновение я поняла: его слова, такие резкие, без оглядки, сорвавшиеся почти криком, полностью отражали и мои собственные чувства к нему. Я не могла бы признаться в этом вслух, но в груди всё сжалось от боли и радости одновременно.

— Сам дурак, — хрипло сорвалось у меня, едва слышно, и в ту же секунду он шагнул вперёд. Два шага и он уже был рядом.

Его руки сомкнулись у меня за плечами, и прежде, чем я успела осознать, его губы накрыли мои. Поцелуй был резким, требовательным, но в то же время в нём чувствовалась какая-то отчаянная нежность. Я растаяла, вся дрожь ушла, и на миг мир исчез. Не стало боли, страха, ни прошлого, ни будущего. Только он, его дыхание, его руки, его вкус.

— Да что ты творишь, ирод! — внезапно грянул голос Ульяны. — Она только очнулась!

Я вздрогнула, поцелуй оборвался, и мы отпрянули друг от друга. Щёки горели, сердце колотилось так, что казалось, его слышит вся комната. Константин же только улыбался — дерзко, почти по-мальчишески.

— Теперь всё будет хорошо, — тихо сказал он — Выздоравливай побыстрее.

Меня напоили горькой настойкой. Жидкость обожгла горло, я тут же скривилась, сморщилась так, что глаза заслезились. Вкус был мерзкий, тягучий, но вместе с ним пришло ощущение тепла, разливающегося по телу.

— Пей-пей, — приговаривала Ульяна. — Это и от горла, и от воспаления. Будешь знать, как в холодную воду скакать! Себя не жалеешь, так хоть меня пожалей! Ты представляешь, что я почувствовала, когда увидела его, — она кивнула на Константина, — когда он нес тебя без сознания на руках?

Горло покалывало, язык будто онемел, веки наливались тяжестью. Мир снова уходил в темноту, и я уже не сопротивлялась.

Эпилог 1

И опять мне снился сон.

Я снова оказалась в больнице. Не в той, тесной, шумной, где когда-то была мама, а в частной, дорогой клинике. Просторная палата с мягким светом, дорогими занавесями, приглушёнными тонами. На стенах картины, на прикроватной тумбочке ваза с белыми лилиями. Всё красиво, идеально, будто из рекламного буклета. Но на фоне этого уюта лежала тяжёлая тень.

На широкой кровати, в окружении медицинских приборов и монотонного писка мониторов, я увидела бледного, иссохшего мужчину, лицо, которого я узнала не сразу, и оттого это ударило сильнее. Мой бывший муж.

— Константин, мы больше ничего не можем сделать, — с сожалением проговорил врач, поправляя очки и избегая прямого взгляда — Болезнь прогрессирует. Мы можем лишь поддерживать ваше состояние медикаментами. Мне очень жаль.

— Я заплачу любые деньги… — прохрипел Костя, силясь приподняться на подушке. Его голос был сиплым, отчаянным, будто сама жизнь рвалась наружу. — Только вылечите меня!

Врач покачал головой.

— К сожалению, в вашем случае это невозможно. Может быть… вам стоит позвонить близким?

— У меня никого не осталось, — глухо отозвался он и отвернулся к стене. Слабая, истощённая спина под больничной рубашкой показалась особенно чужой и жалкой.

Доктор вышел в коридор. Я слышала, как он тихо сказал медсестре:

— Так страшно умирать в одиночестве. У него есть деньги, но они бессильны. Здесь они не спасут.

Я стояла в стороне невидимая. И внутри не было злорадства. Я никому не желала бы такого конца. Но вместе с тем воспоминание о моей маме пронзило меня. Её мучения, её уход и он, мой тогдашний муж, который мог помочь, но не сделал этого. По его вине мама ушла слишком рано. И теперь он лежал здесь, в окружении аппаратуры и тишины, сам, лишённый всего, что могло бы согреть. И я не знала — это было возмездием или лишь безжалостным приговором судьбы.

Я пыталась понять, что чувствую. Горечь, жалость, облегчение? Нет. Не было ни чего!

Эпилог 2

На нашу свадьбу король прислал подарок — изящную шкатулку из лунного фарфора. Их отношения с Константином так и не восстановились: переписка свелась к редким формальным поздравлениям с праздниками, и больше ничего. Но шкатулка меня по-настоящему заинтересовала.