И вот тут началось то, ради чего вообще собирают летучки.
Синклер сказал прямо, что не уверен. Что наш читатель — холостяк двадцати восьми лет, который покупает журнал ради девушек, машин и того, как правильно заказывать вино, и что японец, бьющий доски, в этот список не ложится. Что война кончилась восемь лет назад, что у половины читателей кто-то не вернулся с Тихого океана, и что мы рискуем получить мешок писем, которые нам не понравятся.
Ему возразил Берни, и возразил как фотограф. Он сказал, что дело не в японце. Что дело в снимке. Что он видел один такой кадр в «Лайфе» — мужчина в момент удара, — и что этот кадр рассматривают дольше, чем девушку в купальнике, потому что девушку читатель понимает сразу, а тут он не понимает и смотрит второй раз.
Дальше подключились остальные, и минут через десять выкристаллизовалось.
Ложится. Но не как «экзотика Востока», под пагодами и иероглифами. А как ответ на вопрос, который наш читатель себе задаёт и вслух не произносит: а я-то сам смогу? В баре, в переулке, если что. Мужчина двадцати восьми лет сидит в конторе, носит галстук, ездит на работу и раз в месяц смотрит бокс по телевизору, и где-то внутри у него живёт неприятное подозрение. Мы этому подозрению даём адрес.
Значит, заголовок не про Японию. Заголовок про него.
Ларри тут же предложил рубрику на пять номеров: базовая стойка, удар, дыхание, с фотографиями по шагам, чтобы можно было делать в спальне под руководством журнала. Синклер поморщился, но сказал, что если это сделать серьёзно, без клоунады, — возьмёт. Долли спросила, будет ли в рубрике зайка, и вопрос был не праздный: у нас есть статистика по разворотам.
Будет, сказал я. Но не в кимоно, а в зале, на фоне мешков, и смотрящая не в камеру, а на него.
Решили: корреспондент едет с туром. Не на один вечер — на весь маршрут, сколько бы он ни занял, тридцать городов так тридцать. Синклер назвал двоих, я выбрал того, кто помоложе и злее, потому что мне нужны не восторги, а живой текст с потными раздевалками. Берни едет на первые три города и потом передаёт ассистенту.
А потом за дверью что-то упало. Кто-то громко сказал в коридоре «сэр, туда нельзя», и сказал это не как секретарша, а как человек, который уже понял, что нельзя, а он всё равно идёт.
Разговор в переговорной сам собой сошёл на нет.
Дверь открылась, и вошёл Гвидо.
Я видел этого человека в разных обстоятельствах. Я видел, как он стоял с помповым ружьём у моих ворот, как разговаривал с подрядчиком, как в Нью-Йорке улыбался в зеркало заднего вида. Я ни разу не видел его белым.
Он успел открыть рот.
За его спиной в переговорную вошли четверо. Крупные, в костюмах не по погоде, в шляпах, которые они не сняли. Первый прошёл к торцу стола и встал так, чтобы видеть всю комнату, второй остался у двери, двое разошлись по стенам. Никто из них не торопился, и именно от того, что они не торопились, у меня свело затылок.
Первый помахал удостоверением, представился:
— Фил О’Коннор, старший агент. Федеральное бюро расследований.
Потом достал из внутреннего кармана сложенный лист и развернул его одним движением, привычным, как у официанта с салфеткой.
— Всем оставаться на своих местах. Руки держите на столе. К бумагам не прикасаться. У нас ордер на обыск данного помещения.
Конец 8 тома. Хотите продолжения? 1-я глава 9-го уже на Автор Тудей! =
