— Мне, конечно, было проще, — поделилась она задумчиво. — Проснулась княжной, была личная служанка, от которой удалось многое узнать. Отец в вечных отъездах, брат... — она вновь усмехнулась, — это отдельная история. Я к тому, что все чудачества списывали на болезнь и на дрянной характер моей предшественницы. А настоящую княжну почти никто не знал, и даже жених ее сперва полюбил лишь внешность...
— Это князь Хованский? — осторожно уточнила я, пытаясь собрать все кусочки мозаики.
И к моему огромному удивлению Варвара покраснела.
— Да, он. Впрочем, неважно, я не хотела говорить о себе. Хотела лишь сказать, что тебе пришлось куда хуже. Поэтому не суди себя слишком строго за ошибки. Я их тоже много наделала. Ты поступала так хорошо, как могла — всегда помни об этом.
Я не сдержала тяжелого вздоха.
— Некоторые, боюсь, непоправимы...
Чуть успокоившись и придя в себя, я поведала и вторую часть истории: о встрече с Ростопчиным в полицейском управлении городка N, о недавнем визите князя Барщевского, о запросах в отношении меня.
Чем дольше я говорила, тем глубже становилась морщинка на лбу Варвара. Она пролегала прямо над тонким, длинным шрамом над бровью, и, впервые рассмотрев ее так близко, я невольно задалась вопросом: когда он был получен, при каких обстоятельствах?
Решила, что обязательно все разузнаю потом.
— Ты теперь не одна, — Варвара крепко пожала мою здоровую руку, — я тебе помогу. Теперь я знаю правду, и ты знаешь правду... должна ли я говорить, что впредь нам следует притворяться и жить по-старому?
Я сдержанно фыркнула.
— Я не для того три года выстраивала свою жизнь по крупицам, чтобы нынче все же оказаться в доме для душевнобольных. Пусть даже и в компании княгини Хованской.
— Надеюсь, с нами не будет Наполеона, — пошутила она, закусив губу, и я расхохоталась так, что позабыла о плече и откинулась назад, ударилась лопатками о стойки кровати, и вот тогда боль напомнила о ране.
Смех получился немного истеричным, но, верно, именно таким он был нам нужен. Когда веселье угасло, Варвара серьезно на меня посмотрела.
— Я бы никогда не поверила в это раньше, но теперь думаю, что, быть может, сама судьба так распорядилась, что ты оказалась в этот день в моем доме. Что в тебя стреляли, что я решила вмешаться и забрать тебя к нам, что Оля и Саша запустили тот самолетик...
Я кивнула.
— Раньше я бы тоже не поверила. Теперь... Разве что в драконов по-прежнему не верю.
— Не зарекайся, — она улыбнулась.
Некоторое время мы молчали, размышляя каждая о своем, пока Варвара вновь не заговорила первой.
— Я не думаю, что тобой интересовался Ростопчин. Ты уверена, что он обо всем догадался после оговорки про миллиметры. Так зачем же ему направлять запросы? Он не стал бы привлекать к тебе лишнего внимания. Особенно после того, как решил не доносить.
По ее лицу пробежала тень — словно нахлынули воспоминания о чем-то неприятном.
— Я... — голос странно сорвался, и я откашлялась, чтобы придать ему твердость. — Я совсем не понимаю ни Ростопчина, ни его поступки.
— Поверь, я тебя прекрасно понимаю, — Варвара заговорщицки поиграла бровями. — Но в одном я убеждена: если мужчина ради тебя презрел свой долг перед Государем — а здесь это не пустой набор слов — значит, чувства у него необычайно сильны.
Она говорила так, словно знала. Словно сама пережила нечто подобное. Вероятно, так и было — с ее женихом или с кем-то другим, встреченным здесь.
— Но если не Ростопчин... то, кто? Это лишь все усложняет. Будь то Тайный советник, было бы проще.
И вновь озабоченная морщина прорезала высокий, светлый лоб.
— Знаешь, не сразу, но по прошествии времени, очутившись в этом мире, я начала бояться будущего. Первая мировая война, революция, расстрел Романовых… Ты понимаешь?
Сглотнув липкий комок, я кивнула.
Конечно, я понимала.
— Я посчитала, и выходило, что наши с Георгием дети должны дожить до этого кошмара. Да и мы сами... Конечно, такого будущего я не хотела ни для кого из родных и близких. Но потом... некоторые события изменили свой ход, и я, возможно, приложила к ним руку. Частично. И история сейчас уже отличается от того, что я помню.
— Это правда. Когда мне подбросили визитку с черным квадратом, я пролистала все подшивки газет за последние годы. И удивилась, когда не нашла ничего о процессе над Засулич*. Я как раз тогда искала любые сведения о народовольцах.
— А его не было, — светло улыбнулась Варвара. — Ни убийства, ни процесса. И сейчас Император всерьез изучает проект Конституции и намеревается принять ее в скором времени.
— Конституции?..
— Это величайший секрет и строжайшая тайна. Ты первая, с кем я об этом говорю. Не знает почти никто.
— Но выходит, история и впрямь меняется? Другие события, другие ответвления.
— Уже не знаю, — она горько покачала головой. — Эта стрельба... Боюсь, она изменит все. Представляешь, что творится сейчас во дворце? Кто и что нашептывает Государю? Георгий уже какой день пытается добиться высочайшей аудиенции, но тщетно.
Я мысленно застонала.
— Нужно было доложить на Зинаиду при первой же возможности...
— Не думаю, что это многое изменило бы. Не она, так другая, — Варвара пожала плечами. — Ладно. Довольно на сегодня тягостных разговоров. Забудем про Конституцию и судьбы мира. Сосредоточимся на том, чтобы помочь тебе.
На следующее утро газеты отличились очередным пасквилем. На сей раз прошлись не только по мне, но еще и по Варваре, баронессе Энгельгардт, Марии Васильевне Трубниковой и даже захватили нескольких мужчин, которые, как я поняла из статьи, активно поддерживали все начинания в женском образовании. Их назвали лоббистами, которые сидели под каблуком у своих жен.
Упоминание Варвары взбесило князя Хованского необычайно. Поскольку доктор разрешил мне вставать, а я сама была твердо намерена на другой день вернуться к себе в квартиру, то дольше отлеживаться не было смысла. Следовало давать телу постепенную нагрузку, и поэтому, одевшись с помощью сестры Марфы, я решила выйти к завтраку.
И невольно застала в коридоре разгар бурного обсуждения мужа и жены.
—... клянусь Богом, Варвара, я уничтожу эту паршивую газетенку вместе с редактором! — бушевал князь.
Княгиня говорила с ним спокойным, мягким голосом.
— Ты же знаешь, он протеже Победоносцева, милый. Ничего иного от них не ожидалось, мы знали, что так и будет, и были готовы...
— Готовы к тому, чтобы твое имя вывалили в грязи?! — вскинулся Георгий Александрович. — Нет, я решительно так это не оставлю. Они перешли черту, и я заставлю их пожалеть.
— Георгий, пожалуйста, если мы вступим с ними в публичную полемику, станет только хуже. Плевать, что печатают те, кто кормится с ладони Победоносцева. Главное, что думает Государь.
— Варвара, ты выкручиваешь мне руки... — грудной вздох князя заставил меня опомниться и ускорить шаг, потому как от бурных криков они перешли к нежности, а подслушивать подобное было бы верхом неприличия.
Их короткая беседа кольнула сердце сильнее, чем я могла предположить. Князь стоял за жену горой. Его фамилию ведь тоже трепали газетчики, называя Варвару полным титулом и упоминая факт замужества, но ему не было до этого дела. Все, что его волновало — имя жены и тот ушат помоев, который вылился на нее. Кажется, он поддерживал ее во всех начинаниях, какими бы безумными они ни являлись.
А женское образование относилось именно к таким...
Заниматься чем-либо, чувствуя за спиной сильную, безоговорочную поддержку гораздо проще. Я даже немного завидовала княгине Хованской.
Ненамеренно мыслями я обратилась к Ростопчину. Он признался в своих чувствах, но... моя деятельность была ему не по душе, он ее не одобрял и не скрывал этого. Им руководил долг, преданность Государю для него была на первом месте, и, что бы ни говорила Варвара, я сомневалась, что это изменится.
Вскоре после завтрака князь Хованский уехал. Следом за ним засобиралась и жена.
