Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Я посмотрел на это секунд десять и пошёл дальше. Место не заметило бы моего ухода, даже если бы очень старалось.

Николаича я нашёл в каптёрке при участке. Четверг у сменных мастеров — день бумажный: наряды, табеля, объяснительные.

Каптёрка была два на три метра. Стол под оргстеклом, под оргстеклом график смен и фотография, на которой Николаич держал леща размером с ребёнка. Пепельница из поршня, в пепельнице «Беломор».

— О, Фомин. Ты же не сегодня. Чего припёрся?

Я положил заявление поверх нарядов. Он прочитал. Отложил. Закурил, не предложив — не курю конечно, но мог бы и проявить вежливость.

— Дурак?

— Нет.

— Запил?

— Нет.

— Жениться? Деньги? Девку обрюхатил?

— Нет.

— А чего тогда? — спросил он с искренним, почти научным интересом.

— Так надо.

— Кому?

— Мне.

Николаич затянулся и стал решать проблему — как привык, по-хозяйски, перебором узлов.

— Смена не нравится — переведу в день, с ноября место откроется. Учёба заела — бери за свой счёт до сессии, подпишу не глядя. До распределения досиди, дурья твоя башка, тебе же характеристику с производства писать. Кто тебе её напишет, деканат?

— Не нужна будет характеристика, Николаич, — заявил я.

Он некоторое время смотрел на меня через дым:

— Мне-то что? Мне даже легче: на твоё место двое просятся, мужики с руками. Мать твою жалко. Она за тебя хлопотала, ходила тут.

— Я знаю.

— Ей сам скажешь?

— Сам.

Николаич вздохнул, придавил окурок, взял ручку и написал наискосок, поперёк моих четырёх строчек: «Не возражаю».

— Дурак ты, Фомин, — подытожил он без всякой злости, как ставят диагноз. — Иди.

В прошлый раз меня отговаривали этими же словами, в этом же порядке. В прошлый раз я почти остался.

Потому что в первый раз всё вышло по-маминому: диплом, распределение, три года молодым специалистом на этом самом заводе, только этажом выше, в техбюро. Я отработал их, как положено, и ушёл только в девяностом, когда «положено» кончилось вместе со страной. Четыре года жизни ушли на то, чтобы никого не расстроить.

Больше я так не хотел. Расстроить придётся сейчас, оптом, зато потом легче будет всем. Всем, кроме страны.

Из цеха я пошёл через курилку — не потому, что курю, а потому, что по-другому из этого цеха не выходят.

Под лестницей на ящиках сидели трое: крановщик Лёха и двое с соседнего участка. Новости по заводу ходят быстрее нарядов — пока я шёл от каптёрки, они уже всё знали.

— Слышь, Андрюх. Правда, что ль?

— Правда.

— Куда?

— Кино буду показывать.

Заржали все трое, дружно, как по команде.

— Не, ну а серьёзно?

— Серьёзно.

Лёха затянулся, подумал и нашёл объяснение сам:

— А-а. В киномеханики, в «Родину». Ну, это место тёплое. Сиди себе в будке, крути. — Он повернулся к остальным. — У них там, говорят, с левыми сеансами знаешь как?

Объяснение устроило всех, включая меня. Правду я сказал вслух, целиком, один раз — а поняли меня так, как смогли, и разошлись довольные.

— А не заметут? — спросил один из соседних, постарше. — Полгода без книжки — и здравствуй, статья.

— Я студент. Дневного.

— А-а.

Помолчали. Дым уходил под лестницу и оставался там жить. Третий, пожилой, которого я знал только в лицо, вдруг сказал:

— Я в шестьдесят девятом в мореходку хотел.

Все подождали продолжения.

— Ну и вот, — закончил он.

Хватило. Мы помолчали, потом Лёха, у которого мысль про кино, видимо, не легла на место, спросил:

— А чего показывать-то? Вот «Пираты» были — это да. «Пираты двадцатого века». Я четыре раза ходил.

— Пять, — поправил второй. — Ты со свадьбы Гальки пятый раз ходил, вместо регистрации почти.

— Не пятый, а… — Лёха задумался и махнул рукой. — Там это, помнишь, где он его ногой? С разворота? Салех этот. Мужики, ну это ж надо уметь так ногой.

— Это карате, — сказал пожилой со знанием дела. — Запрещённый приём. У меня племянник в области занимался, пока не прикрыли. Пять лет теперь за это.

— За что, за ногой?

— За обучение. Статья есть.

— Да иди ты.

— Вот те и иди.

Спор ушёл в сторону и набрал ход: про ногу, про статью, про племянника, про то, показывали такое в «Спорте» или не показывали. Про меня забыли все трое разом, как выключили.

Я досидел ещё минуту и вышел. Никто не заметил.

В курилке участка комплектации, в четверг, в рабочее время, три взрослых мужика до хрипоты спорили о фильме шестилетней давности — потому что говорить о кино (шестилетней давности, мать его!) им было интереснее, чем обо мне, о заводе и о жизни.

Я шёл в заводоуправление и старался не улыбаться слишком заметно.

Раиса Павловна забрала листок, сверила визу, подколола к тонкой папке, где я лежал весь: приказ о приёме, заявление, теперь вот это.

— Приказ завтра выйдет. Отработаешь до тридцать первого. Трудовую и расчёт получишь в последний день, с обходным листом. — Она глянула поверх очков. — Обходной не потеряй. За ним потом бегают.

— Не потеряю.

— Всё. Иди, студент.

Я вышел в коридор и уже взялся за ручку двери на улицу, когда из-за фанерной перегородки донёсся знакомый звук: защёлкал телефонный диск. Щелчков было много. Семь цифр — городской.

Разговор с матерью я готовил на пятницу: бумажка с цифрами, спокойный голос, ответы на все вопросы, отрепетированные заранее. За фанерной дверью крутился диск, и план умирал, не родившись.

Можно было вернуться и попросить не звонить. Смысла не было: не она, так проходная, не проходная, так очередь в гастрономе. Стародольск — город, где все всё про всех знают через одного. Я прожил в нём две трети жизни и выучил это правило намертво.

Вспомнил на полдня позже, чем надо.

С завода я вышел в первом часу. Время до вечера было ничьё. Ни пар, ни смены, ни очереди, в которой надо стоять. Я не помнил, когда у меня в последний раз было ничьё время, — ни в этой жизни, ни в той.

В пельменной на Куйбышева я взял двойную со сметаной и хлеб. Ел у стойки, у окна, смотрел на улицу. За окном шёл Стародольск: авоськи, кепки, коляска, грузовик с надписью «Хлеб».

Потом пошёл к «Родине» — на шестнадцатичасовой, зрителем.

У остановки напротив кинотеатра мне попался Петрович — с авоськой, в авоське кефир и батон, сам при параде рабочего человека, идущего к четырём на смену.

— Ну чего? — спросил он вместо здравствуй.

— Подписали.

— Быстро ты. — Он переложил авоську из руки в руку. — В пятницу-то придёшь?

— Приду. До тридцать первого смены мои.

— Ну.

Он сделал два шага, остановился и обернулся:

— Слышь. А кино — это ты серьёзно?

Я не стал удивляться, что он даже про кино уже знает.

— Серьёзно.

Петрович подумал. Было видно, что мысль у него уже готова и он проверяет её на вес.

— «Экипаж» видел? — спросил он. — Вот это кино. Я два раза ходил.

— Я — три, — поделился я.

Он кивнул — коротко, как кивают своим, — и пошёл к остановке, а я подумал о том, что оба раза Петрович помнит целиком.

Билет на шестнадцатичасовой стоил пятьдесят копеек. Я взял шестой ряд, середину.

В зале сидело человек семьдесят — на четыреста восемьдесят мест. Школьники, сбежавшие с продлёнки, на заднем ряду. Две парочки. Пенсионеры ближе к проходу. Я начал считать по привычке и заставил себя перестать.

Свет погас. Сначала дали журнал — «Фитиль», зал оживился и посмеялся, — потом пошло «Одиночное плавание».

Первые десять минут я работал.

Не хотел — оно само. Я слушал, где в зале кашляют: кашель — прибор точнее кассы, где скучно, там и кашляют. Я отмечал, что звук завален в низы и что киномеханик поймал фокус только со второй попытки. Я прикидывал, почему сеанс шестнадцать ноль-ноль собирает семьдесят, а восемнадцать соберёт триста, и что бы я поставил сюда днём вместо этого.

Потом я поймал себя за этим занятием и остановился.

Последние лет пятнадцать я не досиживал сеансы. Заходил в зал на десять минут — послушать, как дышит, — и выходил: касса, буфет, график уборки, поставщик со скрипучим креслом. Человек, который владеет кинотеатром, не смотрит кино. Он смотрит выручку.