Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей

Он читал долго, шевеля губами, потом прочитал ещё раз, потом отодвинул от глаз, потом придвинул.

— Дай-кось очки.

Очков у него не было. Я сходил к Сомову и принёс.

Он прочитал в очках.

Потом положил брошюрку на колени и сидел минуты две, глядя в печку.

— Вправе требовать, — сказал Митрич.

— Вправе.

— Любые документы. У любых должностных лиц.

— У любых.

Он снял очки.

— Петя. — Он повернулся ко мне. — А я, значит, три года чай пью.

— Ты не знал.

— Я знал. — Митрич смотрел в печку. — Я не то чтобы знал, а… я не спрашивал. Оно так удобнее было.

Он посидел ещё.

— Чего тебе надо?

— Три бумаги. Акт списания за май восемьдесят первого. Ведомость по фонду за три года. И книгу истории полей.

— Мне их дадут?

— Ты председатель ревизионной комиссии. Ты требуешь письменно, с исходящим номером, и тебе дают в трёхдневный срок. Если не дают — это уже отдельный разговор, и не со мной.

Митрич надел очки обратно.

— Писать я не мастак.

— Я напишу. Ты подпишешь.

— Не. — Он покачал головой. — Ты не так понял. Я напишу сам, коряво. Пусть будет коряво, зато моей рукой.

Он получил все три бумаги за одиннадцать дней.

Акт списания ему выдали на четвёртый день, ведомость по фонду — на седьмой, а книгу истории полей не дали вообще, потому что она, по словам главного бухгалтера, находилась у агронома.

У агронома она и находилась.

К Лапину я поехал двадцать третьего января, в воскресенье.

Мы просидели у него на кухне четыре часа.

Он выложил на стол карты, книгу истории полей, свои записи за одиннадцать лет и считал вместе со мной, и это была самая спокойная работа за всю зиму.

Он дал мне три цифры.

Первая: за последние четыре года площадь чистых паров сократилась с одиннадцати процентов пашни до четырёх, при агротехнической норме для нашей зоны — двенадцать.

Вторая: по восьми полям, где пшеница шла по пшенице третий и четвёртый год, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. При хорошей погоде. Он посчитал: недобор — семьсот сорок тонн.

Третья: из книги истории полей за семьдесят четвёртый год вырваны два листа.

— Кто вырвал — не докажешь, — сказал Лапин.

— И не надо. Достаточно, что вырваны.

Он налил чаю.

— Ты меня выступать не проси, — проговорил он.

— Не прошу.

— Почему?

— Потому что вы мне это уже объяснили. — Я собирал бумаги. — Вам крыть нечем. Я — крою.

Лапин посмотрел на меня поверх чашки.

— Не хами. — Лапин поставил чашку.

— Виноват.

— То-то. — Он поставил чашку. — А цифры бери, они верные. Если спросят про пары, я встану и подтвержу. Это другое дело.

Он проводил меня до калитки.

— Лыткин. Ты вот что учти. — Лапин стоял в накинутом на плечи пальто. — Тебе будут отвечать не по существу. Тебе будут отвечать про тебя: молодой, полгода как из армии, много о себе понимает. Готовься не к спору. Готовься к этому.

На ферму я приехал в конце января, и меня там чуть не убили.

Не в переносном смысле: Сычёва, узнав, зачем я приехал, схватила лопату.

— Ты кто такой⁈ Ты меня под монастырь⁈

— Тамара Ильинична…

— Я тебе журнал показала! Я тебе по-человечески показала!

— Я про журнал говорить не буду.

— А про что будешь⁈

— Про стену в полкирпича. Про крышу, которую вы четвёртую зиму просите. Про транспортёр, который стоит с августа. Про молокопровод, который висит три года без насоса.

Она стояла с лопатой.

— Про надой я не скажу ни слова. Ни на собрании, ни где. Это не моё дело и не мой хлеб.

Сычёва опустила лопату.

Матвеич, стоявший рядом, немедленно вмешался:

— Так а падёж-то? Падёж говорить будешь?

— Буду.

— Ага! — Матвеич обернулся к Сычёвой. — Слыхала? Падёж будет!

— А падёж на тебе, а не на мне!

— На мне⁈

— На тебе! Ты у меня телят лечишь или где?

— Я их в стену колю!

— Вот и коли!

Они ругались минут десять.

Я дождался, сел на ящик из-под запчастей и достал тетрадь.

Через полчаса они мне надиктовали такое, чего я сам не собрал бы и за месяц: даты, номера заявок, кто когда чего требовал и кому отписали. У Матвеича, оказалось, все копии заявок с семьдесят восьмого года лежали дома, в мешке.

В мешке.

— Зачем в мешке?

— А куда я их дену? — искренне удивился Матвеич.

Кузьмин перехватил меня двадцать восьмого января, у магазина.

Перехватил сам — стоял, ждал, и, судя по всему, ждал не первые десять минут.

— Петя. Отойдём.

Мы отошли к забору.

— Ты в феврале выступаешь.

— Собираюсь.

— И про горючее будешь.

— Буду.

Кузьмин покивал.

Он был в хорошем полушубке и в новой кепке, и лицо у него было доброжелательное, как всегда.

— Ты сорок тонн насчитал, — сказал он.

Я промолчал, потому что цифру я не называл никому, кроме Зины.

— Ты не думай, я не подглядывал. — Кузьмин усмехнулся. — Я её сам знаю. Я её четыре года знаю, Петя. Она у меня в голове сидит, эта сорок тонн.

— И?

— И ничего. — Он смотрел на дорогу. — Слушай меня внимательно, я тебе дурного не желаю. Ты выступишь. Тебе ответят, что норма утверждена в семьдесят первом году Госкомсельхозтехникой и что хозяйство не вправе её менять. И это будет правда.

— А сорок тонн?

— А сорок тонн спишут на перерасход по нормативу. — Кузьмин повернулся ко мне. — Понимаешь? Не на меня. На норматив.

Он помолчал.

— Я тебе, если хочешь, сам эту справку принесу, — сказал он. — С печатью.

— Аркадий Фомич. А если норма врёт на двадцать процентов двенадцать лет — куда эти двадцать процентов девались?

Кузьмин долго на меня смотрел.

— Ты умный парень, — проговорил он. — Ты только не спрашивай меня об этом вслух при людях. Ладно?

Он поправил кепку и пошёл к магазину.

Уже отойдя шагов на пять, обернулся.

— И вот что, Петя. Не про меня думай. Я тут двадцать лет и ещё пять просижу. Ты про себя думай.

К парторгу я пошёл в феврале, второго числа.

Ситников Илья Захарович принял меня у себя в кабинете — маленьком, в конце коридора, с сейфом и портретом, — и слушал двадцать минут, не перебивая.

Потом сложил руки на столе.

— Пётр Сергеевич.

— Да.

— Я вам ничем помогать не буду.

Сказано это было спокойно и без всякого стыда.

— Понял.

Я встал.

— Сядьте.

Я сел.

Ситников смотрел на стол.

— Я двадцать лет секретарь парткома, — проговорил он. — Знаете, сколько за двадцать лет было отчётных собраний?

— Двадцать.

— Двадцать. И на девятнадцати из них никто ни разу не встал.

Он поднял глаза.

— На одном встали. В шестьдесят восьмом.

— И что?

— И ничего. — Ситников отвёл взгляд. — Человека не сняли, не выгнали, ничего с ним не сделали. Его просто перестали замечать. Через два года он сам ушёл в Новосёлово.

Он помолчал.

— Идите. — Ситников придвинул к себе бумагу. — И вот что. Вы меня о помощи просили — я отказал. Вы это запомните.

— Запомнил.

— Хорошо. Идите.

Я вышел в коридор и минуты полторы стоял.

Он мне отказал так, чтобы я это запомнил.

Он ни разу не сказал, что будет делать на собрании.

Про шестьдесят восьмой год я спросил у матери в тот же вечер.

Спросил прямо, за столом.

— Мам. Кто в шестьдесят восьмом на собрании выступал?

Мать сидела и подшивала что-то.

Она не подняла головы и не остановилась, но иголка у неё пошла медленнее.

— Отец, — сказала она.

Я поставил кружку.

— Батя?

— Батя. — Она перекусила нитку. — В феврале шестьдесят восьмого. Про наряды. Тогда бригадир наряды закрывал как хотел, а мужики по два месяца не знали, за что получили.

— И что?

— Ничего. — Мать разложила рубаху на коленях. — Пошумели и разошлись.

— А с ним?

— А с ним ничего. — Она вдела нитку. — Никто его не тронул. Просто с той поры он до бригадиров не дошёл. Его два раза выдвигали и два раза не проводили.