Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей

Кто-то в зале громко выдохнул.

— Я всё это говорю не к тому, что кому-то дали много. — Я говорил в зал, не на президиум. — Я к тому, что положение от семьдесят шестого года считает премию процентом от оклада. У механизатора оклада нет, у него сдельщина, и ему считают по среднегодовому вместе с зимой. Значит, чем больше человек работал летом, тем меньше ему выходит премия.

Я закрыл лист.

— Это не воровство. Это положение. И переписать его может только правление или общее собрание.

Я поднял голову.

— Общее собрание — это мы.

Шестое — списание, три тысячи двести шестнадцать рублей, детали не предъявлены, третья подпись под актом — Дегтярёв Иван Семёнович, который в этом акте не понимал ни строчки и подписал что дали.

Седьмое — кузнец: четыре года пустой единицы и четыре года наплавленных криво лап, покупных пальцев и заказов в райцентре по три месяца.

Восьмое — земля.

— Площадь чистых паров за четыре года упала с одиннадцати процентов пашни до четырёх. Норма для нашей зоны — двенадцать. По восьми полям, где пшеница шла третий и четвёртый год подряд, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. Недобор — семьсот сорок тонн.

— Откуда цифры? — спросил председатель.

— Из книги истории полей.

— Которую нам ревизионная комиссия не…

— Которую мне дал главный агроном. И которая находится у него.

Лапин поднялся в президиуме.

Он поднялся не спеша, застегнул пиджак и сказал в зал ровно одиннадцать слов:

— Цифры верные. Я их считал вместе с ним. Про пары подтверждаю.

И сел.

Девятое я оставил на конец.

— Ферма. За девять месяцев прошлого года пало сорок семь голов молодняка. В отчётность падежом прошло девятнадцать. Двадцать восемь оформлены вынужденным убоем.

Гул.

— Заявки на ремонт транспортёра, на крышу и на вакуумный насос к молокопроводу подавались с семьдесят восьмого года. Копии есть, я их видел, они лежат дома у ветеринарного врача в мешке.

— В мешке! — крикнул Матвеич со своего места. — А куда я их дену⁈

Засмеялись — и тут же перестали.

— Телятник. Стена в полкирпича. В проекте было полтора. Семнадцать голов болеют бронхопневмонией, лечим и они заболевают снова, потому что стена в полкирпича.

Я закрыл папку.

— Теперь главное.

Я стоял и смотрел в зал.

— Ни один из этих девяти пунктов не преступление. Ни один. Всё сделано по положению, по норме, по акту, по методике и по указанию сверху. Каждый человек в этой цепочке поступал правильно.

— И живём мы при этом нищие.

Я положил ладонь на папку.

— Я не прошу никого наказывать. Я вношу три предложения. Первое: поручить правлению до первого апреля переработать положение о премировании и вынести на собрание. Второе: восстановить складской учёт и порядок списания — с фактическим предъявлением, а не по бумаге. Третье: по каждому невыполненному пункту плана ремонта и строительства назначить ответственного с фамилией и сроком.

Я сошёл со сцены.

В зале было тихо.

И я в этой тишине успел дойти до второго ряда, и тут председатель встал.

— Ну что ж, — сказал Аркадий Павлович.

Он говорил спокойно.

— Товарищи, вот вам молодой человек. Двадцать два года. Полгода как из армии. Работает у нас с апреля — с апреля, товарищи, десять месяцев.

Он вышел из-за стола.

— И вот он вам сейчас рассказал, как надо жить.

Зал молчал.

— А я вам скажу другое. Я в этом колхозе с шестьдесят четвёртого. Я тут восемнадцать лет председателем. Я вам построил школу, я вам провёл водопровод на центральную, я вам в семьдесят девятом выбил в районе четыре комбайна, когда в Новосёлове не дали ни одного.

Он развёл руками.

— А теперь приходит человек с тетрадкой.

Он повернулся ко мне.

— Ты, Лыткин, откуда всё знаешь-то? Ты где этому научился? В армии, что ли?

Я не ответил.

— Ты понимаешь, что ты сегодня сделал? — Голос у него поднялся. — Ты при представителе района вылил на хозяйство ушат помоев. Ты понимаешь, чем это кончится? Комиссия приедет. И проверять будут не меня. Проверять будут каждого. Весовую проверят. Списание проверят. У кого солома во дворе — проверят.

По залу пошёл шорох.

Он это знал. Он бил туда же, куда бил в ноябре Лобанов, и бил точнее.

— И вот ещё что.

Он взял со стола лист.

— Дегтярёв Иван Семёнович. Тут вот выясняется, что за акт восемьдесят первого года отвечает член комиссии. Три тысячи двести рублей, товарищи. — Он поднял лист. — Дегтярёв второго декабря написал заявление об уходе по собственному желанию. По-хорошему. Правление собиралось вопрос закрыть.

Он посмотрел на меня.

— А теперь, после сегодняшнего, придётся разбираться по существу. С материальной ответственностью.

И вот тут встал Семёныч.

Он встал в шестом ряду, у прохода, и оказалось, что он очень высокий, и я никогда раньше этого не замечал, потому что он всегда сидел.

Он ничего не стал говорить.

Он вышел в проход, дошёл до сцены, поднялся на неё, подошёл к столу президиума и положил на него правую руку, ладонью вниз.

— Дай сюда, — сказал Семёныч.

— Что?

— Заявление.

Аркадий Павлович держал лист.

— Иван Семёнович…

— Дай сюда.

Он взял его сам.

Он взял лист у председателя из руки — тот не выпускал, и Семёныч потянул, и лист пошёл, — и, не глядя, порвал пополам, потом ещё пополам, и положил обрывки на красную скатерть.

— Не пойду я никуда.

Зал загудел.

— Иван Семёнович, вы что себе…

— Мне шестьдесят восемь лет. — Семёныч стоял к залу спиной, лицом к столу. — Я в этом колхозе с сорок седьмого года. Я в семьдесят четвёртом писал в район, что домкрат неисправный. Мне ответили, что нарушений не выявлено. А человека уже похоронили.

Он повернулся и пошёл со сцены.

— Дегтярёв! — крикнул председатель.

Семёныч не обернулся.

— Лыткин. — Аркадий Павлович не сел. — Выйди из зала.

Я сидел.

— Я тебе говорю: выйди из зала.

Я не встал.

Я не встал не из геройства, а потому, что у меня в этот момент, честно говоря, отнялись ноги, и я боялся, что если встану, то это будет видно.

Председатель посмотрел на Ситникова.

Он посмотрел на парторга — быстро, коротко, так, как смотрят на того, кто по должности обязан сейчас вмешаться, объявить нарушение регламента, призвать к порядку и закрыть вопрос.

Ситников Илья Захарович сидел, положив руки на стол, и смотрел на скатерть.

Он не пошевелился.

Три секунды.

— Лобанов! Тимофеев! Выведите его.

Лобанов сидел в пятом ряду.

Он не встал.

Он даже не повернул головы — сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо я потом вспоминал не раз, потому что на нём ничего не было написано вообще.

Тимофеев сидел в первом.

Он медленно поднялся, постоял и сел обратно.

— Александр Иванович!

— У меня спина, — сказал Тимофеев.

И тут в зале засмеялись.

Засмеялись человек тридцать, коротко и зло, и этот смех был хуже, чем если бы кричали.

Я встал сам.

Встал, но не пошёл к выходу, а вышел в проход и остался стоять.

— Аркадий Павлович.

— Что?

— Я никуда не пойду. И вот почему.

Зал молчал.

— Вы сказали: приходит человек с тетрадкой. Вы сказали: вы у меня работаете десять месяцев.

Я смотрел на него.

— Это не мы у тебя работаем, — сказал я. — Это тебя поставили, чтобы ты нам работать не мешал.

Он преодолел эти четыре метра быстрее, чем я успел подумать.

Ударил он правой, сверху, неловко и сильно — как бьют люди, которые последний раз дрались лет тридцать назад, — и попал мне в скулу, чуть ниже глаза.

Меня повело на скамейку.

Я на неё сел задом, ударился поясницей о спинку и минуты, кажется, полторы после этого ничего не слышал, потому что в ухе стоял звон.

Потом я встал.

Он стоял передо мной, красный, тяжело дыша, с растопыренной правой рукой, и в лице у него было полное недоумение: он сам не понял, что сделал.